Горький комок подкатил к горлу и начал душить Остудина. Он так хотел, чтобы мать пожила с ним. Его жизнь, как он считал, только начала складываться. Недавно получил хорошую должность. Через месяц с небольшим к нему в Таежный приедет жена с дочкой. Могла бы приехать и мать. «Что же случилось с тобой, что ты ушла так внезапно?» — обратился он к матери, как будто она могла услышать.
Солнце уже начало касаться сверкающих белизной вершин далекого кавказского хребта, от реки потянуло сырой прохладой. Проглотив застрявший в горле ком, Остудин пошел домой. И только очутившись на станичной улице, заметил, что сюда давно пришла весна. Сады были окутаны белой пеной цветущей черешни, в палисадниках перед белеными хатами красовались распустившиеся тюльпаны. Когда Остудин шел с автобусной станции, все его сознание настолько было сосредоточено на собственном горе, что он не обратил внимания на весну. Теперь удивился самому себе. И еще поразился тому, что смерть выбирает время, когда человеку особенно хотелось бы жить. И у него снова защемило сердце от жалости к матери. Ведь ей было всего пятьдесят девять лет.
В доме справляли поминки. В тесной горнице было полно народу, но когда Остудин вошел туда, ему тут же уступили место за столом. Он сел рядом со свояком, который то и дело доставал из стоящего на полу ящика водку и разливал по стаканам. Сам свояк был трезв. Но когда Остудин сел за стол, он поднял стакан и, обратившись к нему, сказал:
— Давай, Рома, выпьем на помин светлой души Ефросиньи Федоровны.
Вскоре соседи стали расходиться. Сестра начала убирать со стола, и Остудин со свояком пересели на диван.
— Все произошло так внезапно, что до сих пор не могу поверить, — сказал Анатолий, глядя на Остудина. — Мать лежала в своей постели. Я с ней поговорил. Потом вышел в сени. Вернулся буквально через две минуты, а она уже закрыла глаза. Я знал, что ей долго не протянуть. Но никогда не думал, что все случится вот так.
— Отчего у нее рак? — спросил Остудин сдавленным голосом.
— От жизни, — произнесла сестра, носившая посуду из горницы на кухню, но все время следившая за разговором. — Ей ведь пришлось и голод пережить, какого люди не знали, и войну.
— Это, конечно, — согласился Остудин. — И все же...
— Да ничего не конечно, — вдруг резко сказала сестра. — Ты о том голоде вообще ничего не знаешь. Она только недавно рассказала мне об этом.
— Голод и в Поволжье был, — все тем же сдавленным голосом заметил Остудин.
— А ты знаешь, почему он был? — снова резко спросила сестра.
— Из-за засухи. Из-за чего же еще?
— Из-за того, что выгребли у крестьян все подчистую. Забрали скот, хлеб, картошку. Люди вымирали целыми станицами. Дороги охранялись войсками, чтобы никто не мог убежать, рассказать, что творится в здешних местах. Покойники валялись на улицах, в пустых хатах. Их не убирали по нескольку дней, у людей не было на это сил. Людоедство было повсеместно. В станицах не было ни одного мужика, все участвовали в восстании. В это время на Кубани восстание было. От нас это до сих пор скрывают. А руководил хлебозаготовками Каганович, нынешний персональный пенсионер.
— Для чего ты мне это рассказываешь? — спросил Остудин, глядя на сестру. — Чтобы я отомстил Кагановичу?
— Да при чем здесь Каганович? Мать жалко. Всю жизнь прожила и ни одного светлого дня не видела, — сестра села на стул и заплакала.
— Я хотел взять ее к себе, — сказал Остудин. — Думал, пусть поживет у меня, отдохнет немного.
— Как ты-то там? — спросила сестра, утерев глаза краешком полотенца, которым вытирала посуду.
— Да я еще сам толком не знаю, — ответил Остудин. — Север. Тайга. Там до сих пор снег лежит.
— А где сейчас легко? — сказала сестра. — У нас вот вышел приказ рушить теплицы. Боятся, что люди разбогатеют. Господи, и что же это за жизнь? Если человек своим горбом прилично заработал, значит, он плохой?
На следующий день утром Остудин поехал в Краснодар. Попрощавшись с сестрой и свояком и оставив им пятьсот рублей — все, что у него было с собой — он пригласил их в гости в Таежный.