— Но ведь у нас плановая экономика, — растерянно произнес Остудин.
— Вот это и есть наше планирование на самом высоком уровне.
Заместитель министра еще раз посмотрел на Остудина. Этот настырный парень понравился ему. В молодости он сам был таким же настырным, наивно верящим в святые идеалы. Но уже давно понял, что святых людей нет, а дорога к идеалам вымощена такими низменными страстями, полита таким обилием человеческих слез и крови, что при одном взгляде на нее нормальный человек не может не содрогнуться. Но вот парадокс. Несмотря на это, мир держится на святой наивности. Святую наивность необходимо оберегать и поддерживать всеми силами, подумал заместитель министра.
— Насчет бурового станка я все понял, — сказал он Остудину. — Что еще?
Остудин даже растерялся от неожиданности. «Неужели разжалобился и действительно хочет помочь экспедиции? — подумал он. — Тогда надо просить как можно больше».
— Еще я хотел попросить у вас вагон-столовую и два жилых вагончика для буровиков. Нам надо создавать четвертую бригаду.
Заместитель министра улыбнулся и ответил:
— Ладно, иди. У меня больше нет времени. Мне в двенадцать надо быть в Совмине.
Остудин вышел из кабинета, попрощался с секретаршей и почувствовал, что на сердце стало легко и радостно. Ощущение такое, будто гора с плеч свалилась. Некоторое время он не мог понять, откуда оно возникло. Ничего конкретного ему, кажется, не пообещали, а на душе просветлело. Но когда начал перебирать в памяти беседу с Нестеровым, понял: причина хорошего настроения в том, что на Моховой открыли нефть! Теперь оборудование можно просить не просто под перспективы. Они подкреплены новым месторождением. И пусть звонят и трижды Герой, и четырежды. Не глупые же люди сидят в Совете министров...
До отлета самолета в Среднесибирск было еще далеко. А поскольку радостью поделиться не с кем, Остудин решил пройтись по Москве. Ноги сами вывели его сначала к гостинице «Москва», а затем он, свернув с проспекта Маркса на улицу Горького, неторопливо пошел вверх по ней. Дошагал до Елисеевского магазина. Вошел в роскошный ослепительный зал. Надо же было купцу оставить по себе такую память! Шестьдесят с лишним лет назад прокатилась по стране сокрушительная революция, стерла с лица земли многие творения искусства, великолепные дворцы и храмы, переименовала города. Но ничего не могла сделать вот с этим крохотным на их фоне магазинчиком. Он был Елисеевским, пережил, считай, три поколения новых своих покупателей, но так и остался для всех Елисеевским.
Однако высокие мысли грубо нарушила действительность. У колбасной секции раздались крики, брань, истошные вопли. Толпа дружно оттаскивала от весов бледную женщину с растрепанными волосами, которая, уцепившись за прилавок, висела над полом и отчаянно отбивалась от наседавших. А те неистовствовали.
— Сволочь!..
— Обирает москвичей... Понаехали тут...
Досталось и продавцу:
— Ты разве не москвичка? В одни руки целый батон колбасы выдала! Самим жрать нечего.
Продавщица истошно вопила:
— У ней что, на лбу написано, что она из Калуги или Тулы?
Толпа возбужденных москвичей отстаивала свое право на снабжение. Из очереди вытаскивали подозрительную не москвичку.
Глядя на отвратительную сцену, Остудин с тоской подумал: «До чего же довели народ? В таком состоянии иные готовы продаться за чечевичную похлебку». Остудин обошел кричащую толпу и направился к винному отделу. Там очереди не было.
ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
Татьяна вернулась из командировки до предела вымотанной и потому раздраженной. Все вышло так, как она и предполагала, отказываясь ехать проверять письмо, которое пришло из «Северного» леспромхоза. В нем говорилось о злоупотреблениях начальника ОРСа Желябовского. Злоупотребления заключались в том, что пришедшие в леспромхоз ковры он продал не очередникам, а своим знакомым. Письмо было анонимным, и Татьяна считала, что с ним не стоит разбираться. Но когда она сказала об этом Тутышкину, в ответ раздался взрыв негодования.
— Мы должны реагировать на каждый факт критики, — сказал он, размахивая письмом перед лицом Татьяны. — А вдруг это правда? Спрос ведь будет с нас. Скажут: почему не разобрались?
В последнее время многие действия Матвея Серафимовича вызывали в Татьяне раздражение. Она вдруг обнаружила, что он не настолько умен, как казался вначале. Да и труслив бывает до отвращения. Вот и сейчас она подумала, что Тутышкин в очередной раз перестраховывается. Письмо возникло потому, что Желябовский наверняка не угодил кому-то из леспромхозовских. Но, во-первых, всем не угодишь, обиженные будут всегда. А во-вторых, списки очередников на дефицитные товары составляет профком. Он их и контролирует. Надо направить письмо в профком, пусть разберутся и ответят газете. Об этом она и сказала редактору. Однако на него не действовали никакие доводы.