Остудин рассказал ей о встрече с Барсовым, о том, как он побывал в министерстве геологии. Она рассмеялась, представив в кресле заместителя министра спящего старичка. На что Остудин заметил:
— Это не столько смешно, сколько печально. Знаешь, я вчера стоял на Красной площади, и мне пришла в голову страшная мысль. Мы стремительно катимся к пропасти.
Таня не вникала в его слова. Ей было хорошо от самого присутствия Остудина, от его голоса. Она пришла в себя лишь в тот момент, когда он поблагодарил ее за вечер и встал из-за стола. Она видела, что уходить ему не хотелось. Ей тоже не хотелось, чтобы он уходил. И она сказала, слегка улыбнувшись:
— Мы же еще не пили чай.
Остудин тут же сел, а Таня пошла включать электрический чайник. Вернулась вскоре и села напротив.
— Сейчас будет готов чай.
— А перед чаем положено по рюмке, — сказал он, не отрывая взгляда от нее. — Если ты не возражаешь, конечно...
— Не возражаю, — ответила Таня и рассмеялась. Она не заметила, когда они успели перейти на «ты».
Остудин налил вина. Он выпил все, а она только слегка пригубила. Затем он снова начал рассказывать, но Таня слушала не его, а свое сердце. «Зачем я задержала его? — думала она. — Ведь я знаю, почему ему не хочется уходить. Знаю и никогда не решусь на это».
А Остудин все рассказывал и рассказывал о чем-то, и она старалась не встречаться с ним глазами, боясь, что его взгляд может растворить ее волю. И все время твердила про себя: «Я на это никогда не решусь». Почему ей пришло в голову, что он сейчас тоже думает об этом, она не знала.
Наконец Остудин встал. Она тоже встала, решив проводить его до двери. Но только тут окончательно поняла, что, несмотря на все усилия воли, ей не хочется, чтобы он уходил. У двери Остудин остановился, взял в руки обе ее ладони и поцеловал сначала одну, потом другую. Таня стояла, словно оцепеневшая. Он положил ее руки на свои плечи и обнял за талию. Она почувствовала, как ее грудь коснулась его рубашки, но не сделала попытки отстраниться.
Они стояли у стены. Остудин протянул руку к выключателю и выключил свет. Затем нагнулся и начал целовать ее в губы, в щеки, в глаза. Она стояла все в том же оцепенении, заклиная: «Я на это никогда не решусь». Он гладил ее по спине, а она стояла, прижавшись к нему. Сделала попытку убрать его руку, но он снова начал целовать ее, и она уступила...
Утром Таню начали мучить угрызения совести. Она не знала, как теперь посмотрит в глаза Андрею. Утешало лишь то, что он прилетит домой через две недели. «К тому времени, может быть, все пройдет, — думала она. — В конце концов, нам надо что-то делать. Бесконечно такие отношения продолжаться не могут».
НАВИГАЦИЯ
Остудин никогда не думал, что ледоход может иметь для людей такое важное значение. Он не раз наблюдал его на Волге, видел, как грязные серые льдины, плывущие в желтоватой воде, с хрустящим шипением сталкиваются друг с другом, переворачиваются, погружаясь в глубину и отливая на изломе хрустальной голубизной. Любопытные собираются на берегу и часами смотрят, как набравшая могучую силу река, над которой то и дело пролетают стремительные табунки уток, неторопливо и безжалостно расправляется со стихией льда. Ледоход всегда означал приход весны. Но в Таежном этому событию придавался особый смысл.
Проходя по берегу Оби, Остудин видел, как измазанные сажей мужики, сопя и смахивая с лиц выступавший от усердия пот, смолили и красили свои лодки. Почти около каждой из них черной копотью дымил костер, над которым висело ведро с расплавленным битумом. Им замазывали щели в деревянных боках охотничьих посудин. Во многих домах на подоконниках стояли деревянные утиные чучела. Их тоже недавно покрасили и теперь выставили на солнце, чтобы быстрее просохли. Остудину показалось, что в поселке началась другая жизнь, о которой он даже не подозревал. Все мужское население усиленно готовилось к охоте. Телефон в кабинете Романа Ивановича звонил, не переставая. Когда он поднимал трубку, ему задавали один и тот же вопрос: где Соломончик?
Ефим Семенович три дня назад улетел в Среднесибирск, чтобы лично проконтролировать загрузку первой продовольственной баржи. Так и отвечал Остудин всем, кто разыскивал начальника ОРСа. Но его ответ никого не удовлетворял. Вместо того чтобы положить трубку на другом конце телефонного провода, в лучшем случае раздавалось недоуменное: «Надо же…» В худшем — слова, которые вряд ли отыщешь даже в самом объемистом словаре русского языка.
Остудин не понимал, почему вдруг всем потребовался Соломончик. И когда в кабинете появился Кузьмин, он прямо спросил его об этом.