— Вам по Ларьегану на ней приходилось плавать?
— Там, язви тя, разве плаванье? — Шлыков резко повернулся и длинно, сквозь зубы, сплюнул на воду. — Там сплошная угробиловка.
— Меня не это интересует, — сказал Остудин. — Угробиловка у нас везде. Пройти-то по реке можно?
Шлыков потер пальцем уголок глаза, будто ему мешала попавшая в него соринка, посмотрел на палец и сказал:
— Кто его знает? Там ведь никто никогда не ходил.
— Ты, Васька, цену себе не набивай, — спокойно заметил Кузьмин. — Пройдешь, никуда не денешься. Я сам там ходил, еще когда в геофизике работал.
— Я разве говорю, что не пройду? Конечно, пройду, — тут же согласился Шлыков и, снова потерев пальцем уголок глаза, добавил: — Пойду к себе, там хоть полежать можно.
Он, кряхтя, поднялся по трапу на баржу и скрылся в каюте, оборудованной на корме. Кузьмин проводил его взглядом и предложил:
— Пойдем, Роман Иванович, и мы. Кто знает, когда придет наша баржа.
Они поднялись на берег, зашли в балок, сели на широкую лавку, стоявшую у стола. Кузьмин положил на стол руки и опустил на них голову. Остудин навалился спиной на стену и закрыл глаза. Говорить ни о чем не хотелось, думать — тоже. Все уже давным-давно было передумано и сказано. Надо было подготовиться к приходу баржи, разгрузить ее и отправить оборудование на Кедровую площадь. А баржи нет и нет.
Остудин не заметил, как задремал. Сквозь дрему услышал скрип двери. Открыл глаза и увидел, что Кузьмин выходит наружу. Очевидно, он хотел посмотреть, нет ли на горизонте какого-нибудь судна. Остудин подсознанием понимал, что надо встать и пойти за ним. Но вставать не было сил. Роман Иванович задержал дыхание и прислушался. Снаружи не доносилось ни звука. Если бы баржа подходила к Таежному, тарахтение толкача было бы слышно за несколько километров. Ночью река далеко разносит каждый звук.
Вскоре дверь открылась, Кузьмин вернулся в балок.
— Подремли, Константин Павлович, — сквозь сон посоветовал Остудин. — Побереги силы, они нам днем пригодятся.
— Ждать и догонять — хуже всего, — ответил Кузьмин, сел к столу и снова положил голову на руки.
На этот раз они задремали оба. Разбудил их Шлыков. Он рывком открыл дверь балка и громко объявил:
— Идут!
Остудин тряхнул головой и бессмысленно посмотрел на шкипера.
— Идут! — повторил Шлыков. — Баржа идет.
Остудин, окончательно стряхнув сон, явственно услышал далекий шум судового двигателя. Поднялся, остановился в дверях балка, посмотрел на реку. Ни баржи, никакого другого судна не было видно на всем ее протяжении. Но от самого горизонта из-за речной кромки, обозначенной тальниками, отчетливо слышалось тарахтение двигателя.
Кузьмин тронул Остудина за плечо. Тот шагнул за порог, следом вышел Константин Павлович. Вместе они приблизились к берегу. Кузьмин, словно убеждая себя в невозможном, прислушался к нарастающему гулу и твердо сказал:
— Наша баржа. Кому же еще быть в такую рань?
Через несколько минут на горизонте появилась черная точка. Шлыков кубарем слетел с речного откоса, нырнул в каюту и тут же появился на палубе с биноклем в руках. Пошарил им по горизонту, поймал черную точку и, не отрывая бинокля от глаз, произнес:
— Они.
— Чего ты там стоишь? Давай сюда бинокль, — строго потребовал Остудин.
Шлыков спустился с баржи, передал бинокль. Остудин долго водил окулярами по речной глади, прежде чем поймал то, что хотел. Но объект наблюдения был слишком далеко, и детали Роману Ивановичу разглядеть не удалось. Он различил лишь баржу и какие-то грузы на ее палубе, да высокую надстройку речного толкача. Кузьмин сначала осторожно тронул Остудина за локоть, а затем нетерпеливо потянул бинокль на себя. Ему тоже хотелось рассмотреть появившееся на горизонте судно.
Баржа подошла к причалу минут через двадцать. Когда толкач разворачивал ее против течения, Кузьмин не выдержал и сказал:
— Ну, вот и начали мы, Роман Иванович, отсчет нового времени.
— Почему нового? — не понял Остудин.
— Потому что жить теперь будем в другом ритме.
Первое, что увидел Остудин на палубе баржи, это трактор-болотоход, отливающий на солнце еще не езженными, словно покрытыми глянцем, гусеницами. Или, может, первым был не болотоход, а новенький ярко-зеленый «КрАЗ»? Или не зеленый «КрАЗ», а сверкающий серебром мощный дизель? На палубе было много железа: разобранный фонарь буровой вышки, разобранные же громадные грязевые насосы, лебедка, трос... Остудин охватил все это добро одним жадным взглядом. И до него вдруг только сейчас дошел смысл слов Кузьмина о жизни в другом ритме. До этой минуты все, что делалось в экспедиции, было лишь продолжением прежней работы. С приходом баржи под эпохой Барсова подводилась черта. Начиналась эпоха Остудина.