— Пока сварим уху, будет готова.
— Сколько же здесь икры? — спросила удивленная Соня.
— Полпуда наверняка, — удовлетворенно сказал Казаркин. — Как думаешь, осилим?
Соня засмеялась.
Вскоре осетр был разделан. В уху пошла только голова, остальную рыбину Казаркин велел засолить.
— Осетра варить — только портить, — сказал Николай Афанасьевич. — Пусть попробуют свежего балычка. Уху мы сварим из стерлядок и муксуна.
С катера принесли и расстелили у костра огромный брезент. На него поставили таз с икрой. В другой таз выложили из ведра дымящуюся осетровую голову и остальную рыбу. Студенты полукругом уселись вокруг. Краснов вручил всем по ложке, налил в стаканы водки, сказал:
— Николай Афанасьевич, прошу тост. Иначе будет не уха, а пьянка.
— Ты сам его подсказал.
Казаркин понял, что никакие разговоры на деловые темы вести сегодня не нужно. Он поднял стакан в вытянутой руке, прищурившись, посмотрел сквозь него на свет, перевел взгляд на Соню и сказал:
— За то, чтобы у нас не переводилась уха. И за красивых девушек.
Затем залпом выпил водку, зачерпнул ложкой икру и, не торопясь, прожевал ее. Студенты выпили вслед за ним и тоже потянулись за икрой. Соня снова оказалась рядом с Казаркиным, засмеялась и сказала:
— Так я еще никогда не закусывала. Эта икра совсем не такая, какую покупаем мы с Марком. Эта крупная и серая, а наша черная, и у нее селедочный привкус.
— А где вы ее покупаете? — спросил Казаркин, который сразу понял, что Соня говорит не о зернистой, а о паюсной икре.
— На улице Грановского.
Казаркин, неоднократно бывавший в Москве, но всегда проездом, не знал ни улицы Грановского, ни тем более магазина на ней. Однако сразу понял, что речь идет о цековском спецраспределителе. Глядя на Соню с чувством легкого превосходства, он зачерпнул еще одну ложку икры, неторопливо съел ее и, вытерев губы тыльной стороной ладони, сказал:
— Это потому, что мы вам свою икру не посылаем.
— А действительно, почему не посылаете? — удивился Марк.
— А знаете историю о том, как Хрущев рыбачил на Севане? — спросил Казаркин.
— Спросите что-нибудь полегче, — сказала Соня. — У нас скоро не будут знать, кто такой Хрущев.
— Это было незадолго до того, как его сняли, — заметил Казаркин. — Приехал Хрущев в Армению, повезли его на Севан. Дали в руки удочку, посадили на камне у самой воды. Минут тридцать сидел Никита Сергеевич, но у него ни разу не клюнуло. Тут подоспела уха, и его позвали к костру. Он закрепил удочку и пошел к хозяевам. Пока Хрущев слушал первый тост, водолазы насадили ему на крючок огромную живую форель. Охранники из местного КГБ, стоявшие на берегу, закричали:
— Никита Сергеевич! У вас клюет.
Хрущев бегом к берегу. Схватил удилище, начал крутить катушку. Рыба беснуется, пытается сойти с крючка, он взмок, но не отпускает ее. Минут через десять вытащил на берег. Вытер мокрый лоб, растерянно посмотрел на рыбу и спросил:
— Это что?
— Севанская форель, Никита Сергеевич, — радостно ответил первый секретарь ЦК компартии Армении Аракелян.
Хрущев нахмурил брови, сузил глаза и сказал:
— А почему вы нам в Кремль такую посылаете? — и развел большой и указательный пальцы правой руки, словно измерял кильку.
Студенты засмеялись. На что Казаркин заметил:
— Вам смешно, а Аракеляна чуть инфаркт не хватил.
— Все, Сонечка, больше я тебе икры не достаю, — сказал Марк.
— Мы договоримся с Николаем Афанасьевичем. Он пришлет, — ответила Соня.
— Налей-ка нам еще, Юрий Павлович, — обратился к Краснову Матвей. — Гостеприимство ценить надо. Хрущев потому и погорел, что не умел делать это.
Краснов налил, все снова выпили.
— Раньше в московских ресторанах к рюмке водки обязательно подавали горячий расстегай с черной икрой, — сказал Краснов и снова взял в руки бутылку.