— Когда это раньше? — спросил Марк. У него вдруг испортилось настроение и возникло желание напиться.
— До революции, когда же?
— Тогда и осетров было больше, и зернистую икру на каждом углу бочками продавали, — сказала Соня. — Что о том времени говорить.
Казаркин, для которого и дружеская беседа на берегу реки была работой, понял, что разговор начинает принимать критическое направление. Несмотря на то, что все эти студенты из более чем благополучных семей, дай им волю, они такого могут наговорить... У Казаркина при одной мысли об этом неприятно заныло под ложечкой. Студентам все сойдет с рук, а ему может аукнуться. Краснов обязательно донесет об этом кому надо. «Я на него донести не могу, потому что он мой подчиненный, — подумал Казаркин. — Я могу только принять по отношению к нему меры. А он донесет». Не поворачивая головы, Казаркин исподлобья посмотрел на Краснова и сказал:
— Ты усаживай гостей поближе к ухе. Соловьев баснями не кормят.
И Николай Афанасьевич полуприлег на брезент, пододвинув к себе чашку с ухой. Под нее провозгласили еще несколько тостов. Казаркин, пивший наравне со всеми, захмелел, но держал компанию в поле зрения. Капитан с мотористом, готовившие уху, в то время как другие уже вовсю выпивали, теперь стремились наверстать упущенное. Краснов сидел, обнявшись с Марком Жоголем. Оба держали в руках пустые стаканы, в которые, расплескивая на землю, наливал водку Матвей Корзин. В стороне от всех сидели врач Кирилл и симпатичная блондинка, имя которой Казаркин никак не мог вспомнить. Компания разделилась на группы, и лишь Казаркин и Соня оказались как бы сами по себе.
Казаркин повернулся к ней, их взгляды встретились. Его удивило выражение ее больших темно-карих глаз. В них отражались и блаженство, и озорство одновременно. Она придвинулась к нему, коснувшись плечом его плеча, обхватила руками колени и сказала:
— Спасибо за чудесную поездку. Много слышала о Сибири, но не думала, что здесь так хорошо.
Казаркин не нашелся что ответить. Он протянул руку к лежащей на брезенте бутылке, сдернул с нее белую пробку и налил себе и Соне. К его удивлению, она спокойно взяла в руку стакан, чокнулась и выпила. Он подал ей кусок стерлядки и тоже выпил. И тут же снова налил.
Казаркин никогда не ощущал внимание женщин к своей персоне. Оно всегда было официальным. Он объяснял это занимаемой должностью. Ведь первый секретарь не только политический руководитель района. Он еще и олицетворение принципиальности и коммунистической морали. Женщины остерегались открыто проявлять к нему свои чувства, они не знали, как он отреагирует. Его это задевало. А когда он видел, как симпатичная женщина, при виде которой облизываются мужики, шарахается от него, Казаркина, только потому, что он первый секретарь райкома, у него возникало чувство собственной ущербности. Но, сидя рядом с Соней, которая была намного моложе его, Николай Афанасьевич никакой ущербности не чувствовал.
— Мне действительно сегодня хорошо, — сказала Соня.
— Ты знаешь: и мне тоже, — Казаркин посмотрел на Марка и командира отряда, снова наливающих водку в свои стаканы.
— Не обращай на них внимания, — перехватив его взгляд, досадливо сказала Соня. — Давай лучше выпьем.
Она чокнулась с ним и залпом, по-мужски, выпила. Казаркин тут же зачерпнул ложку икры и протянул ей.
— Я ее уже не хочу, — сказала Соня и сердито добавила: — Да не смотри ты на них. Они уже не видят ничего вокруг.
Казаркин замер. Он не обратил внимания на то, что, сидя рядом с Соней, помимо своей воли постоянно оглядывается на Краснова и его компанию. Он подсознательно боялся того, что проявление обычных человеческих чувств может быть превратно истолковано другими.
— Скажи, Соня, ты коренная москвичка? — спросил он.
— Конечно. Но вообще-то наша семья родом из Витебска. Дед уехал оттуда в первые дни войны. Его фамилия была Бланк, а немцы, сам знаешь, как относились к таким людям. Кстати, мама Ленина тоже из Витебска, и ее фамилия тоже Бланк.
— Я об этом никогда не слышал, — произнес Казаркин и почувствовал, что ему не хватает воздуха.
— Выпей и успокойся, — сказала Соня и протянула ему стакан с водкой. — Я в родственных отношениях с Ульяновыми не состою.
Казаркин, не видя ничего перед собой, дрожащей рукой взял стакан и с жадностью осушил его до дна. Несколько мгновений посидел, молча уставившись в одну точку. Соня вдруг цепко сжала его ладонь горячими пальцами и погладила ею свою щеку. Казаркин обвел взглядом пространство и с удивлением обнаружил, что они остались одни. Остальные куда-то исчезли. Лишь два человека копошились у катера. Это Марк Жоголь на четвереньках пытался по трапу залезть на палубу, а Краснов снизу подталкивал его. На брезенте рядом с Казаркиным лежало несколько нераспечатанных бутылок водки, всюду была разбросана закуска. Костер уже почти догорел, от него тянулась к воде тоненькая струйка белого дыма. Солнце давно зашло, но на Севере в это время года белые ночи. Вместо непроглядной тьмы с ослепительно яркими звездами над рекой стояли легкие сумерки.