— Покажи мне тайгу, — попросила Соня. — Я хочу посмотреть, как она выглядит.
Казаркин молча встал, протянул ей руку, и они пошли к соснам, высившимся на берегу. Все, что произошло потом, походило на нереальный сон. Соня прильнула к нему и начала целовать в губы. Казаркин, пытаясь высвободиться, неловко шагнул, оступился, и они упали в траву. Соня обняла его за шею и притянула к себе. Впервые за всю жизнь женщина, не стесняясь, жаждала его. Для того чтобы овладеть ею, не требовалось прилагать никаких усилий. Прикрыв глаза и обхватив руками за шею, Соня горячо дышала ему в лицо. Но именно в этот момент Казаркин протрезвел.
На него вдруг напал страх: а вдруг об этом узнают остальные? Ведь он не просто первый секретарь райкома, он на двадцать лет старше Сони. Со стыда сгореть можно... Оттолкнув Соню, Казаркин вскочил и направился к катеру.
Но едва Николай Афанасьевич поднялся по трапу, все его переживания показались ничтожными по сравнению с тем, что он увидел. Распластавшись в неестественной позе, с открытым, искаженным болью и ужасом ртом, на палубе лежал Марк Жоголь. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: с человеком случилось непоправимое. Казаркин бросился в каюту, чтобы найти врача студенческого отряда Кирилла, но его там не было. На диване, лежа на спине и выставив подбородок кверху, храпел Матвей Корзин. Казаркин трясущимися руками начал расталкивать его. Матвей перестал храпеть, открыл один глаз и бессмысленным взглядом уставился на Казаркина.
— Что с Жоголем? — схватив Матвея за отворот куртки и тряхнув так, что его голова стукнулась о валик дивана, спросил Казаркин.
Матвей открыл второй глаз и, обшарив каюту все тем же бессмысленным взглядом, хрипло выдавил из себя:
— А где он?
— На палубе лежит, бездыханный! — истерически крикнул Казаркин.
— Значит, умер, царство ему небесное, — сказал Матвей и, откинувшись на диван, снова захрапел.
Оставив испуганную, ничего не понимающую Соню рядом с Корзиным, Казаркин вылетел наверх, не глядя на Марка, кубарем скатился по трапу и побежал к лесу. Но у брезента, на котором лежали остатки пиршества, остановился. В голову пришла простая и ясная мысль о том, что надо уничтожить вещественные доказательства пьянки. Казаркин стал хватать пустые бутылки и выбрасывать в реку. Они плюхались в воду, вставали торчком и, выставив над гладью реки похожие на перископы пустые горлышки, плыли вниз по течению в сторону Таежного. И тут его взгляд упал на две бутылки, которые еще не успели распить. Он посмотрел на них, словно на омерзительных гадин, схватил за горлышко и, размахнувшись, забросил сначала одну, потом другую на самую стрежь. Бутылки, булькнув, тут же пошли на дно.
Казаркин ополоснул в реке руки и, пошатываясь, направился к тайге, где еще несколько минут назад был вместе с Соней. Он шел вдоль берега, все время оглядываясь на катер, и думал: как же могло случиться такое? Теперь для него рухнуло все — карьера, общественное положение, благополучие. Почему-то подумал, что если бы не пошел с Соней, мог бы еще спасти Марка. Ведь он видел, что Марк перебрал, видел, как почти волоком тащил его Краснов, когда тот по трапу взбирался на палубу. И тут же мысль перескочила на Остудина. По всей видимости, тот предвидел, что на рыбалке может случиться и такое, поэтому и не поехал на этот злополучный пикник.
Оказавшись за поворотом, откуда уже не было видно катера, Казаркин сел на песок, опустил голову, которая налилась какой-то невыносимой тяжестью, и, не шевелясь, просидел до самого утра. Мысленно он уже собрался в Среднесибирск на бюро обкома, где его обязательно исключат из партии и оставят без трудоустройства. А ведь он хотел, чтобы все было как можно лучше. Чтобы у Марка Жоголя о районе и области осталось самое хорошее впечатление...
Взошедшее солнце не развеселило его. Он понимал, что надо идти на катер, возвращаться в поселок и выполнять все формальности, связанные со смертью студента. В голове все время вертелось: отчего она могла наступить? Может, у него было больное сердце? Почему же тогда об этом не побеспокоился врач? Почему не помог? «Да и пил Марк вместе с врачом, я только присутствовал при этом, — продолжил свою мысль Казаркин. — И вышло-то на всю компанию всего две бутылки». Это была спасительная ниточка, за которую можно ухватиться.