— Откуда вы едете? — спросил Остудин и уже мягче добавил: — Если это, конечно, не секрет.
— Из Надыма, — старик убрал локоть со стола, положил руки на колени.
— И куда? — вопрос прозвучал бестактно, а что делать — должен же он знать, с кем разговаривает.
— В Петроград.
— Вы опоздали на полвека, — грустно заметил Остудин. — Города с таким названием нет с 1924 года.
— Я не менял его названия. Я называю его так, как называл всегда.
Эта фраза насторожила Остудина, и он спросил:
— А что вы делали в Надыме?
Старик достал из кармана пиджака сложенный вчетверо белый носовой платок, вытер глаза и уголки губ и произнес:
— Вы когда-нибудь слышали о пятьсот первой стройке?
— Нет, — признался Остудин и слегка наклонился вперед. Старик говорил очень тихо.
— Сразу после войны у Сталина возникла идея проложить железную дорогу от Воркуты до Берингова пролива вдоль Северного полярного круга. Я строил ее шесть лет.
— Вы сидели?
— Да, — старик качнул головой. — Дорогу строили заключенные.
— А за что вы сидели? — спросил Остудин. — Я спрашиваю это просто так, не для протокола. Если не хотите — не отвечайте.
Старик бросил на Остудина быстрый колючий взгляд, слегка выпрямился и сказал:
— Я — граф. Моя фамилия Одинцов Аполлон Николаевич. В то время было очень просто. Раз граф — значит, агент иностранной разведки, враг советской власти. Ведь я принадлежал к классу эксплуататоров. А этот класс подлежал уничтожению.
Остудин с любопытством и сочувствием смотрел на этого старого немощного человека с тонкими сухими руками, обтянутыми прозрачной кожей, который, казалось, явился сюда из совершенно другого мира — этакий крошечный осколок некогда известного, а может быть, даже знаменитого рода, немало сделавшего для величия России. В его взгляде не было ни зла, ни обиды за то, что сделала с ним советская власть. У Остудина возникло чувство неосознанной вины перед ним. Ему захотелось как можно ближе узнать этого человека.
— Вы ужинали? — спросил он старого графа.
— Откровенно говоря, нет, — ответил Одинцов.
— Пойдемте ко мне. Поужинаем и поговорим.
— Ну что вы? Как я могу вас стеснять?
— У меня большая квартира, и я в ней один. Жена с дочкой уехали в Среднесибирск, вернутся только через пять дней.
Одинцов, помедлив, подхватил рюкзак и поднялся со стула. Сейчас он показался Остудину гораздо плечистее и выше, чем в ту минуту, когда Роман Иванович увидел его в приемной.
На улице было сумеречно и холодно. Ветер гнал с севера тяжелые тучи, предвещавшие нудные затяжные дожди. Лето кончалось, и Остудин подумал о том, что жена поступила мудро, захватив дочку с собой. В Среднесибирске она продлит ей лето на целую неделю. И тут же мысли перескочили на графа. «Каким образом этот человек умудрился пережить шестьдесят два года советской власти? Сколько же ему лет? Восемьдесят? А может быть, больше?» Он посмотрел на графа, стараясь на взгляд определить его возраст. Одинцов заметил это и спросил:
— Что вы меня так рассматриваете?
— Пытаюсь отгадать, сколько вам лет, — откровенно признался Роман Иванович.
— Восемьдесят четыре. Трудно поверить, что мог дожить до этого возраста? — Одинцов со вздохом остановился, снял рюкзак с плеча и взял его в руку.
— Давайте его мне, — сказал Остудин, решительно забирая у графа рюкзак. — Восемьдесят четыре это, конечно, возраст. Тем более что жили вы не на курорте.
— Очевидно, все дело в здоровой наследственности, — заметил Одинцов.
— Ну, вот мы и пришли, — Остудин показал рукой на калитку.
Он провел графа в дом, показал комнату, которую отдавал в его распоряжение.
— Располагайтесь, — сказал Остудин, кивнув на диван. — Если устали, можете прилечь. Давно болит сердце?
— С четырнадцатого года, — сказал Аполлон Николаевич. — Но так, как в этот раз, — впервые.
— А почему именно с четырнадцатого? — не понял Остудин.
— В четырнадцатом император начал войну с Германией. Это было началом конца.
— Смотря для кого.
— Для России.
— Вы до сих пор жалеете о том, что произошло? — спросил Остудин и тут же добавил: — Я не имею в виду вашу личную судьбу. Я имею в виду Россию.
Одинцов остановился посреди комнаты, посмотрел на Остудина, задумавшись, и вздохнул:
— Это сложный вопрос. На него так просто не ответишь. Россия многое приобрела, но и потеряла немало.