— А зачем? — Татьяна взяла конверт из рук Натальи. — Зачем ей это надо было?
— А ты не догадываешься? Она же за твоим Андреем как кошка бегала.
— Ну, а при чем здесь Барсов, Еланцев? При чем вся эта чушь? — с негодованием спросила Татьяна.
— Как при чем? Если бы с письмом начали разбираться, у вас с Андреем возник бы скандал. Она бы к Андрюше в это время и подъехала. Глядишь, может быть, и обломилось что-нибудь.
— Разве можно так подло? — простонала от обиды Татьяна. — И ты об этом знала и… молчала?
— Я же не думала, что она отправит, — Наталья смотрела на Таню испуганными глазами. — Светлана пришла ко мне, спросила — похож почерк на мужской или нет? Я сказала: похож, и хотела порвать. Но она заверила, что порвет сама. Это было полгода назад. Откуда письмо появилось сейчас-то? Да еще у Тутышкина?
— Я откуда знаю, — сокрушенно сказала Таня. — Что мне теперь с ним делать?
— Ничего, — Наталья взяла письмо, разорвала на мелкие кусочки и бросила в корзину для использованных бумаг. — Я сейчас зайду к Тутышкину и скажу, что забрала это письмо у тебя. За письма отвечаю я, с меня и спрос.
Наталья вышла. Таня подперла голову руками и уставилась в одну точку. Никогда еще она не чувствовала себя так гадко. То, что Светлана бегала за Андреем, ни для кого не было секретом. Но Таня не думала, что Светлана может опуститься до подметных писем. Это был предел низости, потеря человеческого достоинства. Ну а разве не низость — претендовать на мужа подруги? Во всем, что касалось порядочности, Татьяна была бескомпромиссной и судила других так же беспощадно, как себя.
Она посмотрела на корзину, в которой лежали остатки письма, и подумала, что Наталья зря порвала его. Надо было идти с ним к Тутышкину самой и выяснить, откуда оно появилось. «А вдруг он его не читал? — подумала Татьяна и тут же ответила: — Конечно, не читал. Если бы читал, никогда не отдал бы это письмо мне. Значит, надо идти к Наталье и сказать, чтобы с редактором она на эту тему не говорила. Во всяком случае пока».
Татьяна поднялась из-за стола и направилась в отдел писем. В коридоре на нее едва не налетел Тутышкин. Редактор выглядел совершенно убитым. Его плечи были опущены, и весь он казался согнутым, как бы придавленным к земле. Таким его Таня еще не видела.
— Зайди ко мне, — сказал он и, опустив голову, прошел вперед.
Татьяна повернулась и пошла следом за ним.
— Какого черта ты поперлась к Казаркину? — прорычал редактор, едва они переступили порог его кабинета. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Установила истину, — спокойно ответила Татьяна.
— Какую истину? — простонал редактор, воздев руки кверху. — В нашем районе только одна истина — сам Казаркин. Ты, поди, еще собираешься писать?
Таня промолчала.
— Так написала или нет? — буравя Таню сердитым взглядом, спросил Тутышкин.
— Еще нет, — твердо ответила Таня. — Но уже решила, что напишу. Подождите минуту, я сейчас.
Она вышла из кабинета, прошла к себе и, достав чистый лист бумаги, написала заявление с просьбой уволить по собственному желанию. Обвела комнату взглядом и почувствовала, что начинает щемить сердце. Жалко было оставлять эти стены с развешанными на них календарями и репродукциями картин, этот стол, за которым провела столько лет. «Целый кусок жизни, — подумала Татьяна. — И, по-видимому, не самый плохой».
Тяжело вздохнув, она встала и направилась к Тутышкину. Он пробежал заявление глазами, на мгновение замер и жестко сказал:
— А вот шантажа я не потерплю, — Тутышкин потряс заявлением в воздухе. — Мы обсудим твой поступок на общем собрании редакции.
— Это не шантаж, — спокойно ответила Таня. — Это решение, принятое после долгих раздумий.
Тутышкин положил руки на стол и, сняв очки, растерянно посмотрел на Таню. Она увидела, как дернулись уголки его губ. Редактору вовсе не хотелось, чтобы Таня уходила из газеты. Он считал ее самым ценным приобретением за все время своей работы. Бог дал ей и перо, и ум, она писала легко и добротно. Ее уход станет для редакции невосполнимой потерей. Но Тутышкин обязан был сказать Тане то, что сказал.
Час назад его вызвал к себе Казаркин. Тутышкин не узнал его. Привыкший только повелевать, Казаркин на этот раз выглядел нервным. Все время что-то искал, перебирал лежавшие на столе бумаги, руки его тряслись. Матвей Серафимович, стараясь быть как можно незаметнее, бочком прошел к столу и сел. Казаркин поднял на него холодные глаза и, еле шевеля тонкими губами, произнес шипящим голосом: