— А вы что здесь делаете? — спросила Таня.
— Сына провожаю, — сказал Кузьмин, кивнув на аккордеониста.
Ее поразил голос Константина Павловича. В нем слышалась безысходность. «Надо же, как он любит сына», — подумала Таня и, чтобы утешить Кузьмина, сказала:
— От службы никуда не денешься. Будем ждать, когда вернется.
Кузьмин отвернулся, не ответив. А Саша вдохновенно играл на аккордеоне и в своих мыслях был уже далеко от дома. Рядом с ним откуда-то возникла угловатая девочка, и Таня поняла, что это не сестра. Она была в тонком голубом платье, свободно висевшем на ней, и простеньких башмачках на низком каблуке. Девочка взяла Сашу чуть выше локтя, словно испугалась, что он улетит навсегда. Таня понимала ее состояние. Это была первая разлука, первое серьезное испытание, и оно страшило. «Дай Бог вам счастья», — подумала Таня и, попрощавшись с Константином Павловичем, пошла домой. Ей стало грустно. Она не раз потом вспоминала аккордеониста и угловатую девочку, державшуюся за его руку.
Таня еще раз посмотрела на гроб и, повернувшись к Остудину, спросила:
— Кузьмин уже знает об этом?
— Да. Батурин позвонил ему вчера вечером.
Таня не стала спрашивать, где погиб Саша. Камуфляжная форма старшего лейтенанта с рукой, висящей на перевязи, говорила о том, что он прилетел вместе с гробом прямо с войны. Все знали, где она идет. В Среднесибирск уже пришло несколько гробов из Афганистана. Местные власти тщательно скрывали это. Официальная пресса не писала об афганской войне ни строчки. О ней говорили только западные радиостанции. И те, у кого сыновья оказались в этой далекой от России стране, жадно ловили каждое слово очередной радиопередачи. «Господи, до каких пор мы будем приносить в жертву своих сыновей?» — подумала Таня и невольно посмотрела на старшего лейтенанта.
Белизна сошла с его щек, но на лбу и висках все время выступали крупные капли пота. Его носовой платок был мокрым.
— Как вас звать? — спросила Таня, для которой этот молодой офицер сразу стал близким.
— Сергей, — ответил старший лейтенант.
— Выпей еще, Сережа, — сказал Остудин и протянул ему алюминиевый стаканчик. — Выпей. Нам с тобой еще долго жить.
Сергей посмотрел на Остудина и взял стаканчик. Остудин налил в него коньяка. Закуски не было. Таня достала из сумочки плитку шоколада, разломила ее пополам и протянула половинку Сергею. Он залпом выпил коньяк, возвратил стаканчик Остудину и взял шоколадку.
— Вот теперь я вижу, что вам действительно легче, — заметила Таня.
Сергей попытался улыбнуться, но улыбка вышла неестественной. Его сухие, покрытые белой растрескавшейся пленкой губы страдальчески растянулись, обнажив краешек ровных зубов. Боль не успокоилась, но из острого состояния перешла в терпимое.
— Это у вас из Афганистана? — спросила Таня, показав глазами на перевязанную руку.
Он молча кивнул.
— Давно?
— Пять дней назад.
— Почему же вы не в госпитале? — Тане хотелось вытянуть из старшего лейтенанта как можно больше.
— У нас свои законы. Я должен выполнить последнюю просьбу старшего сержанта.
— Какую просьбу? — спросила Таня. Она поняла, что Сергей говорит о Саше.
— Похоронить его дома. Кроме того, я должен передать родителям его личные вещи.
— Вы всегда так поступаете?
— Когда позволяют обстоятельства, — Сергей навалился спиной на стенку фюзеляжа и наполовину расстегнул молнию на куртке.
Таня поняла, что настал момент, когда она может задать главный вопрос, хотя и не ждала на него утвердительного ответа. Он мучил ее с тех пор, как Остудин сказал, что в гробу, который они везут, лежит Саша Кузьмин. Таня подвинулась на край сиденья и, нагнувшись через проход, чтобы разговору не так мешал шум мотора, спросила:
— Скажите, Сергей, что вы там защищаете?
Он выпрямился, осторожно положил раненую руку на колено и посмотрел Тане в глаза. Она ждала ответа, но Сергей молчал. Потом опустил голову и сказал:
— Теперь не знаю.
— А раньше? — спросила Таня. — Раньше знали, за что воюете?
— Раньше мы думали, что афганцам не дают построить светлое будущее.
— А что, в Афганистане тоже хотят построить коммунизм?