— Какой там коммунизм! — Сергей снова откинулся на стенку фюзеляжа. — Там до сих пор родоплеменной строй.
— Тогда за что же там гибнут наши солдаты? — не отступала Таня.
— За нашу Родину, за то, чтобы этот строй не вернулся к нам, — сказал Сергей и закрыл глаза.
Ему явно не хотелось продолжать разговор, и Таня не стала задавать больше вопросов. Она вспомнила девочку, державшую за локоть Сашу Кузьмина во время проводов на аэродроме. «Вот и дождалась ты своего любимого, — горько подумала Таня. — Господи, разве можно пережить такое? За что ты уготовил нам этот путь, почему не послал по нему другой народ, меньший по численности и значению на земле? Тогда бы и жертвы были меньше. За что ты покарал нас так?»
Таня втянула голову в плечи и закрыла глаза. На душе было горько и одиноко. Остудин заметил это и осторожно дотронулся до ее руки. Таня не отреагировала. Она, не шевелясь, смотрела в одну точку. И тогда до него дошло: она смотрит в себя, в свою душу. Он убрал руку и чуть отодвинулся, чтобы не мешать ей. И тут Таня произнесла:
— Мы словно свечи на ветру. И никто не знает, когда нам суждено погаснуть.
Остудин удивился. Именно об этом думал и он, подходя к самолету.
Таня закинула ногу на ногу, обхватила колено руками и, покачав носком сапога, спросила, словно очнувшись:
— Что ты думаешь о последней истории с Мордасовым?
— О какой истории? — не понял Остудин. — В Таежном никаких историй о первом секретаре райкома не рассказывали.
— Ты не знаешь? — удивилась Таня. — Он же два дня назад попал в вытрезвитель.
— Да ты что? — Остудин даже растерялся. — Никогда не замечал, чтобы Мордасов злоупотреблял спиртным.
— Говорят, у него был крупный разговор с Колесниковым. Он вышел от него и напился. В вытрезвитель попал без документов и денег. Потому и настучали в обком.
— Не везет нам на секретарей райкомов, — сказал Остудин и нахмурился.
Новость, которую он услышал, оказалась ошеломляющей. Если история получит огласку, карьера первого секретаря райкома будет закончена. Но Остудина беспокоило не только это. В России во все времена пользовалась уважением лишь та власть, которая имела высокий моральный авторитет. Мордасов, как потом оказалось, был не самым худшим из секретарей. «Его, видать, здорово допекли, — подумал Остудин. — Но нельзя же из-за этого напиваться и попадать в вытрезвитель».
У Остудина не было ни злости, ни обид на первого секретаря райкома. Через два месяца после злополучного бюро Роман Иванович прилетел в Андреевское на сессию райсовета. Когда она закончилась, Мордасов подошел к нему, взяв за локоть, отвел в сторону и сказал:
— Зайдемте на пару минут ко мне. Нам надо кое о чем поговорить.
Остудин не удивился приглашению. Мало того, ждал этой встречи. История с исключением из партии осталась незаконченной. Партийная комиссия при обкоме не утвердила решение бюро райкома и вернула дело на повторное рассмотрение. Оно должно было состояться через несколько дней. И Остудин подумал, что если у Мордасова сохранились хотя бы остатки совести, он должен будет извиниться. И, откровенно говоря, ждал этого извинения. Однако все вышло совсем не так, как представлял себе Роман Иванович.
От Дома культуры, в котором проходила сессия, до здания райкома было всего три квартала. Но Мордасов пригласил Остудина в свою машину, при этом спросил, смягчив голос:
— Не будешь возражать, если я заскочу к себе домой?
— Да нет, — пожал плечами Остудин. — Время у меня есть.
Остановив машину у калитки, Мордасов пригласил Остудина к себе. Новый секретарь поселился в том же доме, где жил Казаркин. «Зачем он это делает?» — подумал Остудин, настороженно переступая порог. Но Мордасов тут же разъяснил ситуацию:
— Не хочу, чтобы нас отвлекали. В райкоме непрерывные телефонные звонки и постоянное заглядывание в дверь, не смотря на все усилия секретарши. — Он жестом пригласил Остудина в гостиную и сказал на ходу: — Давайте на «ты». Чего нам чиниться друг перед другом?
Это предложение вдруг сразу расположило Романа Ивановича. Если он предлагает не чиниться, значит признает за равного. А на равных разговор может быть и содержательнее, и откровеннее.
Из соседней комнаты вдруг неожиданно вышла жена Мордасова. Остудин, не ожидавший увидеть здесь еще кого-нибудь, невольно задержался на ней взглядом. Она подошла к нему, протянула тонкую узкую руку и сказала, чуть улыбнувшись:
— Катя.
— А по отчеству? — не выпуская ее руки, спросил Остудин.
— Я же слышала, что вы с Андреем договорились не чиниться, — ответила Катя. — А я лицо и вовсе не официальное. — Она снова улыбнулась.