Жена Мордасова оказалась симпатичной, интеллигентной женщиной, одетой в элегантную белую кофточку с глубоким вырезом на груди и короткую черную юбку, открывающую красивые, стройные ноги. Ее свободная внешность никак не вязалась с чиновным духом, которым должен быть насквозь пропитан Мордасов, и Роман Иванович подумал, что первый секретарь райкома живет раздвоенной жизнью. Одна, официальная, на работе и в общественных местах, где постоянно приходится бывать, и совсем другая, скрытая от всех, и потому, наверное, счастливая, здесь, в доме. «Где же он бывает настоящим?» — спросил себя Остудин, еще раз окидывая коротким, но цепким взглядом улыбающуюся Катю.
Обстановка становилась совсем домашней и Остудин с любопытством присел на краешек предложенного кресла. Ему уже не терпелось проследить за всем дальнейшим ходом событий, которые Андрей Филиппович Мордасов, по всей видимости, продумал до деталей. Катя поставила на журнальный столик бутылку коньяка, две рюмки, тарелочку с тонко нарезанными пластиками колбасы и сыра и, сославшись на дела, ушла из дома. Мордасов сел напротив, разлил коньяк по рюмкам и сказал, глядя в глаза Остудину:
— Честно говоря, думал, что ты можешь сюда и не зайти. Обиду я тебе нанес на всю жизнь. Знаю, что она ноющей занозой сидит у тебя в душе. Но и у меня от того бюро осталась не меньшая заноза. Я ведь тоже не сплю ночами. Допущенная несправедливость разъедает изнутри страшнее солитера. — Он поднял рюмку, приглашая Остудина выпить. — Я сделал ошибку, я ее и исправлю. Искренне, по-мужски прошу: не держи за пазухой камень.
— К чему этот разговор? — ответил Остудин, не решаясь взять рюмку в руку. — План по проходке мы выполнили. Нефть не открыли.
— Откроете, — сказал Мордасов. — Осенью перетащите на Кедровую буровую, пробурите вторую скважину и откроете. А метры нам, я это и сейчас повторю, были нужны позарез. В нынешней жизни иногда трудно обнаружить логику. Да ты пей, иначе разговора не получится.
Он чокнулся и опрокинул рюмку в рот. Скользнул взглядом по колбасе с сыром, но закусывать не стал. Остудин понял, что если не выпьет, разговор на этом действительно прекратится. Нехотя взял рюмку, повертел в пальцах, посмотрел на свет и тоже выпил.
— Ты понимаешь, Роман, — сказал Мордасов и Остудин почувствовал в его интонации пронзительную искренность, — я все больше и больше чувствую, что вся наша жизнь катится в тартарары. — Он внимательно посмотрел на Остудина пытаясь проследить по лицу реакцию на свои слова. Но тот застыл, словно каменное изваяние. — Постановления, в том числе и с самого верха, сыплются непрерывно, на них уже никто не обращает никакого внимания. Власть живет своей жизнью, народ — совсем другой. Страна дошла до системного кризиса. Все ждут решительного слова. А его все нет и нет.
— Кто его должен произнести? — спросил Остудин.
— Тот, кто управляет государством. — Мордасов снова налил коньяк в рюмки.
— И что же это должно быть за слово?
— О том, как нам жить дальше.
— Меня моя жизнь вполне устраивает. — Необычная откровенность первого секретаря райкома насторожила Остудина. Он даже подумал: не провокация ли это?
— Да ладно тебе, — махнул рукой Мордасов. — Я таким откровенным не был еще ни с кем. Тебе скажу. Перед тем, как поехать в Андреевское, решил: буду закручивать гайки снизу. Наведем дисциплину в районном звене, она появится и в областном. А там, глядишь, и во всем государстве. Мнение о руководителях начал составлять с рассказов секретарей парткомов. А они не все добросовестными оказались. И в первую очередь Краснов. Он ведь уже давно на должность начальника экспедиции метит. Он еще Барсова подсиживал. Когда того убрали, думал, что его поставят. А тут вдруг ни с того, ни с сего ты появился. Мы ведь с ним вместе в институте учились. Сам понимаешь, здесь он мне самым близким человеком оказался. Вот и насоветовал, с кого надо начинать закручивать гайки.
— Но гайки-то закручивать действительно надо. — Отсудин вдруг вспомнил самое первое в своей жизни заседание бюро райкома, на котором решался вопрос о производстве клюквенной настойки. — Иначе пропьем не только самих себя, но и страну.
— Этим должен заниматься каждый на своем месте. Ты у себя в экспедиции, я — в районных службах. В общем я тебе все сказал. Настоящий мужик должен уметь держать удар. Ты его выдержал, думаю, что выдержу и я. На следующей неделе заседание бюро райкома, будем пересматривать решение по тебе. Всю вину я возьму на себя.
Мордасов так сжал зубы, что на щеках под кожей заходили желваки. И Остудину подумалось, что ему, по всей видимости, действительно пришлось многое и пережить, и переосмыслить. Оставив недопитый коньяк, они сели в машину. Мордасов довез его до аэродрома, где Остудина ждал вертолет экспедиции.