Когда пилоты перевели машину на крейсерский режим, и в самолете стало потише, Таня, повернувшись к нему, спросила:
— Мы можем поговорить о деле?
Лицо Остудина сразу стало унылым. «Так вот зачем она полетела ко мне в экспедицию, — подумал он. — Осталась такой же неуемной, какой была раньше».
— Давай о чем-нибудь другом, — Остудин напряженно улыбнулся. — Сегодня мне меньше всего хочется говорить о делах.
— И все-таки я спрошу, — упрямо произнесла Таня. — Что означает для тебя скважина, которую вы сейчас бурите на Кедровой площади?
— Протест против всего, что не дает нам нормально жить и работать, — с явной неохотой ответил Остудин. — Если бы нам не мешали, мы бы открыли там нефть еще год назад.
— Ты уверен, что вы ее откроете? — спросила она.
— Как в том, что ты сидишь рядом со мной.
— На чем основывается эта уверенность?
— На исследованиях геофизиков, на первой пробуренной там скважине, которую нам загубили. На нашем чутье охотников за нефтью, наконец. Тебя это устраивает?
— Да. А когда будут испытания?
— Они уже идут. А теперь могу спросить я?
— Конечно! — она сняла тяжелую шапку и мотнула головой, отчего ее волосы рассыпались по плечам.
— Как у тебя домашние дела? Все улеглось?
— Относительно, — Таня опустила голову и, покрутив носком сапога, стала нарочито внимательно рассматривать свои ноги. — Если бы не Андрей, мне было бы невероятно трудно...
У Остудина неприятно заскребло на сердце. Он никогда не видел Андрея, но с тех пор, как узнал Таню, все время ревновал ее к нему. Хотя не имел на это никакого права. Поэтому тут же спросил себя: а чего ты хотел? Чтобы она жила одна, и ты мог приезжать к ней, когда тебе вздумается? Нет, семья всегда была основой жизни. Пока будет семья, будем существовать и мы, люди...
Старший лейтенант опять попытался найти для раненой руки более удобное место, но это причинило ему такую боль, что он, побелев, невольно скорчился и застонал сквозь зубы.
— Вам помочь? — сразу встрепенулась Таня.
— Не обращайте внимания, это сейчас пройдет, — ответил он, подняв на нее искаженное болью лицо.
Остудин открыл портфель и достал из него бутылку коньяка. Он всегда брал его с собой в дорогу. Коньяк помогал легче переносить утомительные многочасовые перелеты на таких самолетах, как АН-2. Этому научил его главный геолог Еланцев. Однако у Остудина не оказалось стакана, а к пилотам идти не хотелось. Но замешательство длилось несколько мгновений. Вслед за бутылкой Остудин извлек из портфеля несессер, вытащил из него алюминиевый стаканчик, в котором разводят мыльную пену для бритья, и протянул старшему лейтенанту.
— Держите, он чистый, — сказал Остудин и, когда старший лейтенант взял стаканчик в руку, открыл бутылку.
Остудин понимал, что коньяк — не лучшее лекарство от раны, но ничего другого не было. Он налил коньяк в стаканчик, и старший лейтенант, запрокинув голову, залпом выпил. Закуски не было. Таня поняла это по лицу Остудина, достала из своей сумочки шоколадку разломила пополам и отдала половинку старшему лейтенанту. Остудин опять наполнил стаканчик коньяком и вернул его раненому.
— Пейте, — сказал он. — Это должно помочь.
Старший лейтенант закрыл глаза и снова выпил. Вытер губы тыльной стороной ладони и протянул стаканчик.
— Саша был вашим другом? — спросил Остудин, видя, что с лица старшего лейтенанта начинает исчезать пугающая белизна.
— Он прикрывал нас, когда я вел ребят на прорыв.
— Так это вас зацепило там? — Остудин показал глазами на раненую руку.
Старший лейтенант молча кивнул.
— Может быть, выпьете еще? — Остудин протянул ему бутылку.
— Нет, хватит, — решительно мотнул головой офицер.
Таня, слушавшая их разговор, перевела взгляд на ящик и сразу изменилась в лице. Она не могла понять, как не подумала об этом раньше. Очевидно, потому, что ей часто приходилось летать в самолетах геологов. А они постоянно возят какие-нибудь железяки и ящики с оборудованием. Но спрашивать ничего не стала. Ей казалось, Остудин должен сам сказать об этом. Однако он сидел, уставившись, словно изваяние, в одну точку. Работа, все личные переживания были сейчас за границами его сознания. «Что я скажу Кузьмину? — уже в который раз думал он. — Ведь недаром еще древние говорили: не дай Бог родителям увидеть смерть своих детей». Он посмотрел на ящик и перевел глаза на Таню.