— Дедушка, вы где?
— Тут я, — раздалось спереди. — Ты чего стоишь? Проходи.
— Темно же.
— Темно ночью, сейчас видно все.
Татьяна открыла глаза и стала напряженно всматриваться. Всего видно не было, но кое-что она различила. Не только рядом с собой, но и в глубине помещения. Прямо перед входом, шагах в трех от него, стояла сделанная из бочки печь. От нее исходило легкое тепло, и Татьяна подумала, что когда печка топится жарко, в избушке дышать вообще нечем.
За печкой стоял грубо сколоченный из двух широких досок стол, по обе стороны которого высились топчаны, застеленные шкурами. Свет в комнату не лился, не входил, он проникал через небольшое закопченное, видимо, никогда не протиравшееся оконце.
Первый вопрос, который пришел Татьяне в голову: «Как же здесь можно жить? Ведь это жилище первобытных людей». Но задавать его она не стала. Сделав шаг по утрамбованному земляному полу, спросила:
— И вы здесь живете все вчетвером?
— Хорошо живем, — впервые подала голос старуха. Он был у нее грубым, почти мужским.
Старик подтвердил:
— Хорошо живем. Спать есть где, кушать хватает. Только водки не привезли, угостить нечем.
«Это ты, старый, хитришь, — подумала Татьяна. — Тебе самому выпить хочется». Вслух сказала:
— Пилоты же обещали. Значит, привезут. Вы на этом озере одни живете? Вас четыре человека — и все?
— А зачем много? На озере тесно будет... Ты проходи, проходи, чего там стоишь?
Старик пристроился на топчане возле печки, открыл топку, кряхтя, нагнулся, сунул в печку щепку, прикурил от огонька. Некоторое время, высвеченные неверным язычком пламени, его губы чмокали, раскуривая папиросу. Но щепка вскоре погасла, ярким остался лишь кончик папиросы. Лицо старика сразу исчезло в сумеречном свете. В своем углу зашевелилась старуха. Пробралась к печке и тоже прикурила от щепочки, но не папиросу, а трубку. Густо потянуло махоркой. И в этот момент Татьяна пожалела, что осталась.
«В таком дыму с непривычки задохнешься, — подумала она, но тут же одернула себя. — Никто тебя сюда не тянул, решила Север осваивать — осваивай, обижаться не на кого...»
Старик, затянувшись папиросой и сухо кашлянув, повторил приглашение:
— Проходи, чего стоишь? — он отодвинулся, освобождая место рядом с собой и продолжая курить.
Татьяне становилось нечем дышать от заполнившего землянку едкого табачного дыма, она неуверенно двинулась на огонек папироски и обнаружила: то, что она приняла за топчаны, совсем не топчаны, а земляные порожки, покрытые шкурами. Усаживаясь, провела по шкуре ладонью и спросила:
— Что это за зверь лежит у вас здесь?
— Лось, — ответил старик. — Скушали уже, одна шкура осталась.
Таня отдернула руку и осторожно подвинулась на самый краешек ступеньки. Потом спросила:
— Вы в этом доме давно живете?
— Однако, лет семь, — сказал старик и снова закашлялся.
— Вы здесь живете, только когда рыбу ловите? — Татьяна привыкла к сумеречному свету и теперь разглядывала стены землянки. Они были обшиты досками, по всей видимости, для того, чтобы на постель не сыпалась земля. — А так ваш настоящий дом в Андреевском?
— Был дом, но жить там я, однако, не стал.
Старик отвечал неохотно, с большими паузами. Но Татьяна понимала, что другой возможности поговорить с ним не будет, поэтому вытягивала из него слово за словом.
— Почему не стали? — спросила она.
— Худо там, — ответил старик. — Народ худой стал.
— А чем вам народ не нравится? — не унималась Татьяна.
Старуха зажала трубку пальцем, с громким чмоканьем сделала большую затяжку и неторопливо ответила:
— Совсем худой народ. Старик пенсию получил, выпил немножко, уснул на улице. А когда проснулся, денег у него уже не было.
Татьяна почему-то сразу вспомнила Верку Калюжную, у которой перед самым отъездом на практику украли стипендию и командировочные деньги. И подумала, что если уж в Андреевском имеются воры, то что говорить о таком большом городе, как Свердловск. Чтобы не обворовывали, надо поменьше разевать варежку. Но не скажешь же об этом старикам. Поэтому спросила:
— Вы родились в Андреевском? Сколько вам лет?
— Семьдесят, однако, — ответил старик. — В Андреевское я переехал из Ларьегана.
— Старый он уже, — глухо отозвалась старуха.
И старик согласился: