Остудин посмотрел на Соломончика, стараясь понять, чего он хочет, и сказал:
— Когда человек просит совета, это уже само собой предполагает откровенность. Советы, уводящие на ложный путь, дают только враги. А мы с вами тянем один воз.
— Я думаю совершенно так же, — кивнул Соломончик. — Только с некоторых пор я избегаю откровенных разговоров в служебных кабинетах.
— Я вас не понимаю, — удивился Остудин. — Вы считаете, что в моем кабинете нельзя говорить откровенно?
— Как вам сказать? — Соломончик убрал руки со стола и откинулся на спинку стула. — Говорить, конечно, можно, но смотря о чем. Я, простите, однажды уже был учен... Если говорить совсем откровенно, то лучше вне стен.
— Вы что же, считаете, что я?.. — не договорил Остудин, с языка готовы были сорваться злые слова.
Но Соломончик опередил его.
— Я хочу сказать, что считаю вас человеком глубоко порядочным, — на его лице появилась мягкая, чуть притаенная улыбка. — И потому забочусь о вас так же, как о себе. У вас сегодня вечером не найдется время? Давайте погуляем вечерком по Таежному? Тогда я и отвечу на все ваши вопросы.
— Можем и не ждать, — ответил Остудин. — На сегодня я все свои дела завершил.
Встретились они через час на той стороне поселка, которая выходила к Оби. Морозный воздух пощипывал щеки, но и в нем, и в окружающей поселок тайге уже ощущались еле уловимые признаки близкой весны. Воздух источал особый аромат, исходивший от речного льда и пробуждающегося леса.
— Скоро мы расцветем, — сказал Остудин, подняв голову и глубоко втянув ноздрями воздух.
— Да нет, Роман Иванович, скоро мы сникнем. Представьте себе: на три недели вы отрезаны от буровых. Катера к ним не подойдут, на лодках ничего не подвезешь. На вертолетах — тоже. Я лично больше всего на Севере не люблю весну, — и сразу перевел разговор на тему, которую Остудин затронул в кабинете: — Согласитесь, что откровенность всегда двусмысленна.
— Почему вы так думаете? — Остудин остановился и высвободил руку.
— Потому что для одного откровенность — возможность излить душу, для другого — источник конфиденциальной информации.
— Скажите, это с тех пор, когда вы работали в «Североторге»? — Остудин слышал, что в Таежный Ефим Семенович приехал из Москвы, где работал в организации, занимающейся снабжением всего Севера страны. Но из-за какой-то истории, случившейся там, вынужден был покинуть столицу.
— Дело не в том, где я работал, — ничуть не смутился Соломончик. — Я только знаю, что береженого Бог бережет. В вашем кабинете телефон, радиоаппаратура, а там, где такая техника, надо быть всегда настороже.
Остудин с удивлением посмотрел на своего начальника ОРСа. Откуда у него такая боязнь? Теперь он понимал, что хотя Соломончик сам предложил этот разговор, полной откровенности между ними быть не может. Синдром подслушивания будет преследовать Соломончика всю жизнь. Да в общем-то эта откровенность Роману Ивановичу и не требовалась, на разговор он пошел скорее из любопытства. Уж слишком заговорщицки выглядел Соломончик, когда предлагал свою откровенность.
— У меня один вопрос, — сказал Остудин. — Как улестить соответствующие организации, чтобы получить дополнительно, скажем, пару КрАЗов, буровой станок? Те же запчасти? Чтобы не ходить с протянутой рукой, а знать — вот это мне пообещали и я это получу.
— Вы не правы в самой постановке вопроса, — Соломончик взял Остудина за локоть и наклонился к его плечу, чтобы говорить прямо в ухо. — Что значит «улестить организации»? Организация — это безличная глыба, которая сама по себе ничего не представляет. Другое дело — люди, работающие в ней. Как ныне отвергнутый мудрейший из мудрых сказал: кадры решают все. Он был тысячу раз прав. Кадры — это значит личности. Со своими слабостями, привычками, со своим добром и злом.
— Если перевести на простой язык, вы предлагаете мне давать взятки? — пытаясь высвободить локоть, сказал Остудин.
— Зачем так грубо? — Соломончик даже сморщился. — Взятка предполагает чистоган. Но это слишком, слишком мелко. Хотя я не отвергаю такой возможности. Взять хотя бы десяток килограммов зернистой икры. Или парочку хороших соболей. Хант-охотник за литр-два притащит вам их уже обработанными. Я уверен: тот, кто распределяет те же автомобили, черную икру ложками только во сне, может, кушал. А для нас она ничего не стоит. И соболя ему в домашнем гардеробе лишними не будут.
— Все-таки это не подарок, а взятка, — настойчиво повторил Остудин.