Казаркин достал из внутреннего кармана пиджака ручку и, подсказывая себе вслух, дописал: «Его яркая жизнь коммуниста-ленинца, неутомимого борца за счастье и повседневную радость нашего народа должна быть примером для каждого советского человека. Гениальные труды Леонида Ильича стали для меня настольной книгой. Спасибо вам, Леонид Ильич, за ваш неутомимый труд на самом высоком посту нашей Родины». Протянул бумажку Краснову.
— Хоть я пишу разборчиво, все-таки перепечатай. Где у тебя остальные выступления?
Остальных выступлений оказалось пять. Свое мнение о литературном гении высказывали разные слои населения, затерянные в глубинке. После Вохминцева речь должен был держать рядовой бурильщик, за ним шла повариха, потом учительница, за ней шофер. Замыкала список выступающих воспитательница детского сада.
Выступления были недлинными, но очень выразительными. Каждый отдавал дань величию руководителя партии. Один дополнял другого.
Казаркин прочитал выступления внимательно, протянул бумажки Краснову. Удовлетворенно сказал:
— После конференции отдай эти выступления Татьяне Владимировне, — повел головой в сторону Ровстовцевой. И, переместив взор на газетчицу, как о решенном сказал: — Сегодняшней конференции предоставьте разворот. Все выступления дайте в разбивку. Откройте разворот вступительным словом Остудина... Кстати, Роман Иванович, где твое вступительное слово?
— У меня нет доклада, — сказал Остудин.
— Как нет? — на лице Казаркина появилась искренняя растерянность. — Мы все приехали на читательскую конференцию, собрали столько людей, а ты заявляешь, что у тебя нет доклада. Объясни мне, что это такое?
— У меня нет письменного доклада, — сказал Остудин. — Я специально не писал его. Хочу все сказать своими словами.
— А эти люди какими говорят? — спросил Казаркин и ткнул пальцем в папку с текстами выступлений. — Чужими, что ли?
— Я думаю, что когда человек говорит без бумажки, к нему возникает больше доверия, — сказал Остудин.
— Ну, знаешь, — в сердцах махнул рукой Казаркин. — Без бумажки можно такое наговорить!
— Я должен говорить о трудах Леонида Ильича Брежнева. Я правильно понимаю свою задачу? — спросил Остудин.
— Ты не только должен говорить о книгах Леонида Ильича, ты должен задать тон всей конференции. А что у тебя в руках?
Остудин, не предполагавший, что дело может принять такой оборот, ответил излишне резко неожиданно даже для себя:
— Нас, Николай Афанасьевич, еще в школе учили не пользоваться подсказками. Я понимаю, что бурильщики, работники детсада, другие выступающие нуждаются в партийной подсказке. Но не представляю, как можно рассказать о трудах выдающегося человека по бумажке.
После этих слов комната наполнилась тревожным молчанием. В таком тоне никто из присутствующих говорить с Казаркиным не решился бы. А с другой стороны, что может ответить Казаркин на приведенные доводы? Действительно, если говорить о выдающихся трудах выдающегося человека, обязательно ли прибегать к бумажке? Если Казаркин будет настаивать на своем, этим он подчеркнет лишь свое неуважение к трудам вождя. Да и неуважение к человеку, который хочет без бумажки, но от души выразить свое отношение к Брежневу.
Казаркин понял неловкость положения прежде других. Он и не предполагал, что ему могут возразить, но выход нашел тут же. Он был опытным политиком и на неожиданный выпад мог ответить в том же ключе:
— Я забочусь не о твоем выступлении как таковом. Как же мы будем с газетой? Татьяна Владимировна, что ты нам посоветуешь? — обернулся он к Татьяне.
Татьяна, оценившая и ход Остудина, и ответ Казаркина, подняла над плечом диктофон «Филипс»:
— Роман Иванович, эта штука вас не смутит? Вы сможете говорить на пленку?
Остудин ответил, скрывая удовлетворенный смешок:
— Что может смутить человека, если он говорит от души?
— А все-таки давайте пойдем в зал и для страховки прорепетируем.
Казаркин согласно кивнул.
В пустом зале было прохладно и неуютно. На сцене стоял длинный стол, накрытый красной скатертью. Справа от него — неказистая, собранная из наскоро покрашенных и уже выцветших досок трибуна. Татьяна подтолкнула к ней Остудина и стала пристраивать диктофон. При этом она несколько раз коснулась рукой Остудина, и ему показалось, что прикосновения эти были не совсем случайные. Он попытался поймать взгляд Татьяны, но ему это не удалось. Опытный в любовных делах мужчина нашел бы способ подтвердить или опровергнуть свою догадку, но Остудин в любовных делах совсем не поднаторел и потому ничего не предпринял для выяснения истины.