Казаркин привык: все выступающие на конференциях, собраниях, митингах общаются с залом по заранее подготовленному тексту, который на десять раз выверен партийным руководством. Поэтому он был спокоен за всех ораторов. А вот Остудин... Казаркин мало его знал как руководителя и совсем не знал как оратора. И теперь, напряженно слушая его, постепенно успокаивался. Кажется, язык у нового начальника экспедиции подвешен удачно, и общаться с народом Роман Иванович умеет. Школьники, занявшие передние ряды, в начале речи любого выступающего обычно шушукаются, подталкивают друг друга локтями, шепотом переругиваются, сейчас сидели молча. Замерли, как первоклашки перед фотоаппаратом, которые ждут, когда из объектива вылетит птичка.
Остудин удачно использовал место из «Малой земли», где Брежнев рассказывает о высадке десанта.
— Я хочу напомнить вам, — сказал Остудин, — то место из «Малой земли», где Леонид Ильич наблюдает лица людей перед боем. Он вспоминает, что ни на одном из них не видел страха. И это естественно, потому что советские люди вели себя так, как должен вести при угрозе Отечеству каждый из нас.
Казаркин перестал нервничать и дальше слушал Остудина с внутренним удовлетворением. Между делом подумал: «Нам бы в райком такого лектора». Когда Остудин сошел с трибуны и проходил мимо Казаркина, он ухватил его за руку и с чувством пожал.
За следующие выступления первый секретарь не беспокоился. Он приложил к ним свое идеологическое перо. Больше того, неожиданную радость ему доставило выступление учительницы. Она не только добросовестно прочитала свой текст, но и добавила от себя душевные слова:
— Я бы хотела закончить свое выступление, перефразировав строки великого поэта: «Не знаешь, сделать бы жизнь с кого, делай ее с товарища Брежнева».
Здесь школьники, хлопая своей учительнице, кричали «Ура!» Казаркин с умилением смотрел на них и не мог сдержать радостной улыбки.
Список выступающих закончился. Но ритуал требовалось соблюдать. Казаркин встал и спросил для порядка:
— Есть еще желающие выступить? — и, будучи уверенным, что желающих нет, начал было: — На этом разрешите конференцию...
Но в это время с задних рядов внезапно донеслось:
— Я хочу сказать.
С места поднялся пожилой мужчина с большими распушенными усами, в очках. Казаркин перегнулся через Расторгуева, спросил у Краснова:
— Кто это?
— Школьный кочегар Малышев, участник войны. Мужик скандальный.
Казаркин прибег к испытанному приему:
— Подождите, товарищ. Люди устали, давайте с ними посоветуемся.
Обычно в таких случаях участники мероприятий, которым все надоело до жути, кричат: «Хватит! Прекратить прения!» Но в этот раз на людей словно что-то накатило. Задорный голос перебил председательствующего:
— Пусть говорит! Дать слово Малышеву.
Казаркин сделал последний ход:
— Вы передайте в президиум свое выступление. Мы его приложим к протоколу конференции.
Ход оказался крайне неудачным. Он вызвал протестную реакцию зала. Под хохот и аплодисменты кочегар занял место на трибуне. Еще не взявшись рукой за край трибуны, он бросил в зал:
— Я сам на Малой земле воевал. И Брежнева вот, как вас, видел, — Малышев повернулся к столу президиума. — И могу сказать о нем только хорошее. А вот когда зашел в прошлом году в Новороссийский музей, заплакал. Куда ни глянь, одни фотографии Брежнева. А ребят, которые там головы сложили, словно и не было. Мы уже обожглись на Сталине и Хрущеве. Сначала хвалили, а теперь хуже их и людей вроде нет. Когда Брежнева начнем ругать, получится, что мы всю Малую землю хаем. Я не понимаю, чего мы шумим? Ну, написал человек книжки, гонорар за это получил. А плохие они или хорошие — народ скажет. Я вот, например, слыхал, что все эти книжки за Леонида Ильича другие написали.
В президиуме поднялся шум. Малышев, кряхтя и припадая на одну ногу, спустился с трибуны. Его вытолкали из зала через запасной выход. А Казаркин испытал состояние, близкое к шоку. И в заключение сипло произнес:
— Позвольте нашу конференцию считать законченной.
Для того чтобы выйти из шока, Казаркину требовался взрыв. И он произошел, когда члены президиума снова оказались в директорской комнате. Едва переступив порог, Казаркин сказал ледяным тоном: