— Прошу остаться только членов бюро и Краснова.
Под всеми остальными он подразумевал Остудина и директора клуба. Когда они вышли, Казаркин, глядя на Краснова, словно удав на кролика, сказал шипящим голосом:
— Как ты мог допустить такое? Ты понимаешь, на кого вы с этим негодяем Малышевым подняли руку? Вы думаете, что уже прошли те времена, когда в стране избавлялись от болтунов и провокаторов? Ошибаетесь! Их никто не отменял. И вы в полной мере ответите за содеянное.
Краснов понимал, что в эти минуты решается его судьба. Поскольку непосредственную ответственность за конференцию несет он, Казаркин все на него и свалит. И Краснов пошел ва-банк.
— Но ведь предоставил ему слово не я, — сказал он. — И в списках выступающих Малышев не значился. Так что извините, но никаких обвинений на свой счет я не принимаю.
Казаркин оторопел. Он вдруг почувствовал, что земля поплыла у него под ногами. Из обвинителя он превратился в обвиняемого. И что было хуже всего, Краснов действительно мог выйти сухим из воды. Ведь слово для выступления Малышеву предоставил сам Казаркин. Теперь уже защищаться надо было ему.
— Но ведь не можем же мы вставить в отчет то, что говорил этот кочегар? — растерянно произнес Казаркин.
— Мы можем вообще не упоминать о нем, — спокойно заметил Расторгуев. — Мало ли что может наговорить сумасшедший?
Это была спасительная мысль, и Казаркин тут же ухватился за нее. Он понимал, что самого факта выступления скрыть не удастся. О нем рано или поздно узнают в области. Да и уполномоченному КГБ по району, если не сегодня, то уж завтра обязательно расскажет обо всем случившемся кто-нибудь из членов бюро. Ни одному из них Казаркин не верил. Он знал, что они сохраняют ему преданность лишь до тех пор, пока он при власти. Поэтому он сам, как только прилетит в районный центр, вызовет к себе уполномоченного КГБ и расскажет ему, что какой-то психически ненормальный человек вылез на трибуну и произнес такие слова, которые нормальный Казаркин повторить не может. В том, что Малышев ненормальный, не приходится сомневаться. Ведь если признать его нормальным, значит, все, что он сказал, — правда. А поскольку правдой это не может быть, вывод напрашивается сам собой. Кагэбист, хоть и молодой, но шустрый, все поймет. «Что бы мы делали без них?» — подумал Казаркин и обрадовался, что вся история сводится к такому концу.
— Артем Васильевич правильно заметил, — глядя на Расторгуева, уже спокойным тоном произнес Казаркин. — Нечего обращать внимание на болтовню сумасшедшего. Мы еще выясним, откуда он взял сказку о том, что кто-то писал за Леонида Ильича. Я думаю, что в целом наша конференция прошла успешно. Спасибо за проделанную работу.
Все облегченно вздохнули. Краснов понял, что гроза миновала. О том, что будет завтра, Краснову не хотелось думать.
Но Казаркин не мог поставить точку на этом. Он нашел Татьяну, взял ее под руку, вывел в опустевшее фойе. О чем они говорили, неизвестно. Отчет, который полностью появился в районной газете и сокращенно — в областной, рассказывал, что читательская конференция по книгам Леонида Ильича Брежнева, проведенная в поселке Таежном, прошла на высоком политическом накале. На конференции выступили те-то и те-то люди. О Малышеве в отчете не упоминалось.
Когда Татьяна вместе с районным начальством отбывала из Таежного, она подошла к Остудину и осторожно, стараясь, чтобы никто не слышал, спросила:
— Ну и как вам это мероприятие?
Остудин посмотрел ей в глаза и по их выражению понял, что с ней можно говорить откровенно:
— Испытываю жгучее чувство стыда.
— Я тоже, — сказала Татьяна. — Поэтому я и не видела здесь ваших рабочих?
— Они в это время строили коммунизм, — серьезно ответил Остудин. — В цехах, на буровых, на таежных трассах.
— Рисковый вы человек, — покачала головой Татьяна.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанское, — засмеялся Остудин.
У вертолета они расстались. Когда Остудин пожимал ей руку, их взгляды снова встретились, и он почувствовал, что ему не хочется отпускать эту женщину. И не только потому, что она была красивой. С ней было легко. Примерно такие же мысли пронеслись и в голове Татьяны.
КРЕПИСЬ, ГЕОЛОГ
Первой неприятностью этого дня был звонок из объединения. После вступления типа «как там у вас дела» и прочих окольностей начальник отдела снабжения сказал:
— Должен тебя огорчить, Роман Иванович, фонды, что нам выделяли, срезаны. Сколько чего получим — пока неизвестно. Если что не ясно, звони начальнику объединения.