– Когда была… давка у госпиталя… ты был там? – глухо спросил Томас.
– Откуда ты знаешь про давку? Я думал, лигеплацкие газеты трезвонят об убийстве владельца борделей с механическими девочками.
Томас покачал головой и отвернулся. Штефан молчал, наматывая на ладонь подобранный с пола золотистый шнурок.
– Так ты был там? Ты пошел за Вито, да?
– Да, – не стал отпираться Штефан. – Да, я был там. У госпиталя, не у ратгауза. Поэтому я жив.
– Прости, – глухо ответил Томас. – Я не знал. Я все не проверил… клянусь, я устраивал вам этот контракт просто потому что это двадцать выступлений, а вам нужны были деньги…
– Не за тем, чтобы мы переправили тот ящик и письма?
Томас покачал головой. Он выглядел усталым, виноватым. И постаревшим. Штефан растер ладонями лицо, словно пытаясь втереть в кожу всю злость, что у него была. Только бы держать ее при себе.
– Томас? Я тут с Хезер и новым чародеем… у нас новый чародей, сильный, бывший боевой менталист… его зовут Готфрид Рэнди…
Штефан плохо помнил родителей. То время словно стерло, утопило в окровавленной воде. Помнил, что любил их, помнил, какая шляпка была на матери перед смертью и еще какие-то глупости, ничего не говорившие о его семье. Хорошо помнил приют и что было потом. С Томасом они встретились, когда Штефан был почти взрослым. Сейчас у самого Штефана в бороде мелькала седина, но с Томасом он все равно чувствовал себя подростком. Иногда он думал, должно ли ему быть стыдно за то, что любит Томаса сильнее, чем почти забытого отца, но не мог ответить себе на этот вопрос.
И сейчас вся злость куда-то делась. Он не заметил, как начал оправдываться, что не уберег Пину и Вито, а потом собрался звать Томаса обратно. Потому что без него осиротевшая труппа не жила. Потому что без него вновь осиротевшему Штефану было плохо.
– Я не могу, вернуться, Штефан, – прошептал Томас. – Я очень хотел бы. Но не могу. Пока я помогал повстанцам, проблемы начались у труппы, а пока я метался между повстанцами и труппой, заболела мать. Нет, теперь я буду делать что-то одно. И до конца, каким бы он ни оказался.
Штефану хотелось сказать что-нибудь правильное и хорошее. Вспомнить подходящие чувства, а к ним подобрать подходящие слова. Но Томас говорил о бессилии перед надвигающейся смертью. Он старел, его мать больше не могла встать с кресла. Он возил ее по клиникам, пытаясь заставить врачей биться с неизбежным, а мать Штефана погибла молодой.
Но глядя на осунувшееся лицо и рыжие волосы, тусклые в полумраке, Штефан понял, о каких чувствах говорит Томас.
– Я не знаю, умерли ли Пина и Вито, – тихо начал Штефан. – Я не видел их мертвыми. У нас есть приглашение в Гардарику, мы летим туда, в Кродград. Я нанял сильного чародея, я найду еще артистов, а Хезер такая умница, она… не просто ведет представление, она понимает, как ты его ставил… У нас все будет хорошо. Все, что мы делаем – это твое, и будет твоим, чтобы ни случилось…
Штефан хорошо врал, но когда нужно было говорить правду часто становился косноязычным. Когда он впервые пытался объясниться в нежных чувствах Хезер – она очень удивилась. Сказала, что ждала от него большего красноречия, а он, перенервничав, начал ворчать, что если она хочет красноречия, то он может попробовать продать ей сервиз.
И сейчас слова снова отказывались служить ему. Они с Томасом уже прощались, но тогда Штефан не чувствовал необратимости этого прощания. Ему все казалось, что скоро все будет как раньше. Но теперь он чувствовал, что как раньше уже ничего не будет. «Вереск» менял состав, мать Томаса умирала, Томас смотрел больными глазами и серебряное шитье его камзола больше не сияло.
– Поехали с нами, – выпалил Штефан, хватая его за обшлаги и тут же поспешно отдергивая руки. – В Гардарике отличные врачи, а в Кродграде лучшие врачи Гардарики!
Томас молчал. Штефан видел, что он думает – отчаяние растворилось, кажется, он даже улыбнулся. Погладил светильник, бросив на стены ласковую тень.
– Нет, Штефан, – наконец ответил он. – Я… мы уже купили билеты на Альбион. Сворачивать плохая примета.
Штефан фыркнул. Даже жители какой-нибудь дремучей деревни, которые не знали о газовых фонарях, пожалуй, оказались бы менее суеверными, чем артисты. Он забыл, что Томас не только артист, Томас – артист из Эгберта.
– Ничего не случится, – все же попытался он. – Все будет в порядке.
– В Гардарике холодно, мама плохо переносит… и потом… Штефан, я должен лететь на Альбион, понимаешь?
– Кому должен? Бенджамину Бергу?
Скрипнула дверь и в фургон хлынула музыка.
– Томас-вот-вы-где-вас-вообще-то-ждут! – весело протрещал парень в красном сюртуке. Подмигнул Штефану и захлопнул дверь, снова наполнив фургон полумраком.