Глава одиннадцатая
Вечером, как и договаривались, мы идём в ресторан.Выбираем столик посреди зала, выполненного во французском стиле, и делаем заказ. Семицветик заказывает овощной крем-суп и карамельное мороженое с грецким орехом для дочки, и цезарь с курицей себе. Я же останавливаю выбор на запеченом лососе.Официант уходит и мы принимаемся ждать.Лу терпеливо сидит несколько минут, затем начинает вертеть головой по сторонам, ерзая на стуле, и не зная, чем себя занять.А затем поворачивается к брюнетке и просит блокнот и карандаши, чтобы порисовать.И реакция на эту абсолютно безобидную просьбу у Жени странная.Она замирает на мгновение, а затем поджимает губы и достаёт из небольшого кожаного рюкзака кофейного цвета принадлежности для рисования, и протягивает их дочери.Но закрывать рюкзак и убирать его с колен не спешит.Мнётся нерешительно, то поднимая, то тут же опуская голову, и всё что-то копошится в рюкзаке.Наконец, как-то косится на меня, закусив губу, и с глубоким вздохом достаёт ещё чёрную папку. Открывает её, берёт альбомный лист, и закрыв папку, убирает обратно в рюкзак. Он на этот раз тоже исчезает из поля зрения.А вот загадочный лист, на котором, кажется, что-то есть, остаётся в руках девушки.– Это тебе... пока летели, мне нечем было заняться, и я решила нарисовать тебя. – Она протягивает его мне.Принимаю, даже не взглянув, во все глаза уставившись на Семицветика.Она. Нарисовала. Меня.Меня.Женя занималась рисованием с детства. Она жила им – читала книги по рисованию, изучала биографии художников, ходила по выставкам, могла целый день провести в магазинах канцелярии, гуляя меж стеллажей.А ещё она постоянно рисовала кого-то из своих близких – отца, друзей, любимую собаку Грушку. Даже Диму – она написала его портрет и подарила ему на день рождения.Но она ни разу не рисовала меня.Ни разу.Однажды, когда мы с ней сидели у неё дома и готовились к экзаменам, я всё же решился спросить. Но Женя перевела тему, не желая отвечать.Понимаю, что пауза затянулась, и опускаю голову, рассматривая рисунок.Вау.Красиво. Охренительно красиво.– Нравится? – Тихо спрашивает брюнетка, наблюдая за моей реакцией.– Очень нравится, Семицветик. – Снова смотрю на неё и улыбаюсь. Я бы выразился красноречивее, более чётко описывая собственные эмоции, но за столом сидит ребёнок.Она облегчённо выдыхает и тоже слегка улыбается.– Я рада. Волновалась, что тебе может не понравиться, всё-таки я два года уже не рисовала.Что?– Почему? – Хмурюсь, ведь она частенько даже засыпала с карандашом в руках и альбомом рядом.Женя неопределённо пожимает плечами и улыбается уже неловко, слегка растерянно. – Не знаю. Творческий кризис.Как-то совсем не правдоподобно.– Творческий кризис или Дима...– Творческий кризис. – Перебивает, не дав мне договорить. – Он, конечно, не понимал моего увлечения рисованием и был не в восторге, но запрещать мне он никогда бы не стал.Угу.Или всё просто не успело дойти до этого.– Так ты и из издательства ушла?Кивает.А я шумно выдыхаю, охреневая от жизни.И всё-таки мне кажется, что не без руки Демидова этот творческий кризис пришёл к ней.Потому что он никогда не понимал её любви к рисованию, однажды даже осмелился сказать, что "детям в садике простительно мазнёй заниматься, но не взрослой девушке, окончившей школу с золотой медалью".Правда тут же осекся, заметив взгляд Игоря Александровича. Он, в отличие от зятя, поддерживал дочь, всячески ей помогал и старался мотивировать её, не позволяя опустить руки в моменты хандры.Я тоже всегда был только "за", чтобы Семицветик рисовала, поэтому Дима, поняв, что с его мнением не солидарны, заткнулся.Но когда они оставались наедине наверняка всё-таки что-то вякал. Я в этом больше чем уверен.– И чем ты занималась эти два года? – Помнится, ей ещё очень нравилось фотографировать. Она даже проявляла плёнку в красной комнате и собирала снимки в фотоальбомы.– Домом, семьёй.Просто мечта.Мечта Демидова.Это он всегда хотел, чтобы жена сидела дома, готовила, убирала, воспитывала детей и ждала его, добытчика, с работы.И, если мне не изменяет память, то Семицветик категорически не желала такой жизни и всегда хотела работать и развиваться.Тяжело вздыхаю."Уже два года как не рисовала".Два года...Если связь между тем, что мне пришлось уйти из их жизни, и тем, что Женя отказалась своей от мечты и своего призвания, действительно, есть, если Демидов всё-таки надавил на неё, то я начинаю очень жалеть о том, что тогда так поступил.Хотя я и так жалел и жалею об этом.***Когда мы возвращаемся в дом после небольшой прогулки по территории, Лу вдруг начинает просить, чтобы сказку на ночь сегодня прочитал ей я.Я не знаю ни одной детской сказки.И навряд ли вспомню хоть одну из тех, что мне в моём детстве читала мама.Но малышка так настойчиво тянет меня за руку, так жалостливо смотрит и строит такую грустную моську, что я сдаюсь.Мы поднимаемся к ним в комнату, вихрь тут же запрыгивает на кровать, ныряет под одеяло и выныривает из под него, плюхнувшись на подушку и уставившись на меня честными-честными глазами.Осторожно сажусь рядом и... теряюсь.– Я уже говорил, что не знаю ни одной сказки? – Спрашиваю, обернувшись, и ребенок кивает.Рефлекторно киваю в ответ, свесив голову, обречённо вздыхаю и усиленно напрягаю память, пытаясь вспомнить хотя бы одну сказку.– Хочешь я тебе свою любимую расскажу, а ты её запомнишь и потом будешь мне рассказывать? – Предлагает Оля, смотря на меня как на голодного, бездомного кота. Видимо, вид у меня совсем уж жалкий.– Это ту, что про Дракона?Она энергично кивает и улыбается во все тридцать два зубика.Походу и правда самая любимая.Вот только я уже слышал эту сказку от её матери. И потом у меня было слишком маниакальное желание напиться. А ещё лучше напиться и что-нибудь разбить.Но этим глазенкам просто невозможно отказать.И я соглашаюсь.Ложусь рядом, перевернувшись на живот и принимаюсь слушать, не сдержав усмешки.Тряпка ты, Марат Таирович, ой тряпка.Лу начинает рассказывать и сначала всё точь в точь, как и говорила Женя.–...Но невеста Дракона оказалась злой ведьмой. Она напоила его ядом и заколдовала. Принцесса узнала об этом и отправилась его спасать.А вот это уже интересно.Ничего подобного брюнетка мне не говорила.–... И когда Дракон увидел её, то чары исчезли. Потому что они очень сильно любили друг друга.И дальше Лу рассказывает про то, как Дракон и принцесса улетели в своё логово в скале над океаном, как поженились и как жили долго и счастливо.Я же откровенно не вдупляю.Потому что в варианте Семицветика конец был совершенно другой.– Хорошая сказка? – Улыбаясь, интересуется малышка, закончив рассказ, и я киваю, улыбнувшись в ответ.– Мне тоже нравится. Мама мне её часто рассказывает.– А почему ты решила, что Дракон в этой сказке я? – Вдруг вспомнив нашу первую встречу после двухлетней паузы, задаю вопрос.– Я спросила есть ли у него имя и мама сказала "Дым". А Дым у нас ты. – Тыча в меня пальцем, отвечает вихрь.Ещё минут десять мы обсуждаем сказку, точнее, скорее я закидываю Олю вопросами, а она отвечает.Затем же я погружаюсь в раздумья и прихожу в себя, лишь когда слышу, как она тихонько сопит рядом.Смотрю и невольно начинаю улыбаться.Такой милаш. И чертовски похожа на маму.Как можно аккуратнее встаю с кровати, тушу свет, оставляя лишь ночник на прикроватной тумбочке, и выхожу из комнаты.– Уснула? – Поднимаясь по лестнице, спрашивает Женя.Останавливаюсь и внимательно смотрю на неё.Она обманула меня. Дракон и принцесса остались вместе и жили долго и счастливо в своём гнёздышке.И знать не знаю почему, но мне так радостно и хорошо от этого.А ещё язык так и чешется сказать ей что-нибудь колкое по этому поводу.– Уснула. – Киваю. – Рассказала мне свою любимую сказку и уснула.Семицветик теряется всего на мгновение. Затем всё же берёт себя в руки, натянуто и неловко улыбается, желает спокойной ночи и спешит скрыться в комнате.– А врать плохо, принцесса. – Произношу усмехнувшись, когда она уже открывает дверь.Замирает, словно преступник, пойманный с поличным, и краснеет.– Спокойной ночи. – Смеюсь и ухожу к себе.На душе так светло и радостно, что мне даже не хочется разбираться почему и от чего.Просто сказка хорошая.