Но был в том его шатком недолговечном окружении последних дней изматывающей войны, когда в весенней росе уже витало предвкушение ликования, освобождения, щедро сбагренного горечью и утратами, человек, к которому Владимир, не понимая причин, присматривался. Это был эксцентричный господин высокого роста с ярко-голубыми пронзительными глазами, служивший доктором. Имени его Гнеушев не знал, но понимал, что человек такого вида определенно играет не последнюю роль в жизни госпиталя и вполне может быть наделен качествами, которые ему, Владимиру, интересно будет изучить.
Запястье Владимира работало совсем плохо, левая рука казалась слабой, безжизненной. Первое время он даже опасался, что война затянется еще на несколько месяцев, что Германия, которую уже прижимали со всех сторон Европы, вдруг вытащит откуда-то последний козырь. И тогда его снова выкинут на фронт… Ведь в первые месяцы Великой Отечественной многие тоже полагали, что битвы скоро кончатся.
– Да вы, батенька, теперь в полную силу работать не сможете… Вы не левша, надеюсь? – спросил Владимира эксцентричный доктор, когда очередь авторитетного мнения докатилась и до него, смирно лежащего у окошка на своей узкой металлической кровати.
– Не левша, – насторожившись, вызывающе ответил Владимир.
– Вот и чудненько, – ответил доктор с незабываемым выражением иронии и чудачества. – В полную силу работать не сможете, а в остальном могу пожать вашу руку – сколько вы ни ходили бок о бок со старухой, теперь мытарства ваши лет эдак на пятьдесят окончены.
– С какой еще старухой?
– С косой.
Владимир грубо расхохотался, а доктор, скрывая польщенность его реакцией, побрел дальше.
– Как вашего врача зовут? – спросил Владимир немного погодя у юркой медсестры, посматривающей на него с явным интересом.
– Максим Матвеевич, – отвечала та, задержав взгляд на Гнеушеве и будто моля, чтобы он сказал что-нибудь еще.
«Неужели я еще вызываю в девушках какой-то отклик?» – подумал Владимир, когда девушка, не получив желаемого, скрылась в массивных дверях, ведущих в другую палату. Быть может, там она вновь будет отмывать полы и стены ради приближенно стерильных условий фронтовых госпиталей, передвигающихся вслед за армией и занимающих пустующие здания. В последнее время Владимир не мог смотреть на себя в растрескавшиеся от бесконечных переездов зеркала без рам, с отколотыми от бесконечных переездов краями. Худущий, с неизвестно откуда взявшейся смуглой кожей, небритый, ослепляющий взглядом отбившегося от стаи волка. Никакой прошлой юношеской округлости, теплоты глаз. Он сам для себя представлял жалкое зрелище.
– Врач ваш – большой оригинал, верно? – спросил Гнеушев на следующий день у другой, более серьезной медсестры, не ожидая от нее двусмысленной игры.
– Еще бы, – ответила она, улыбаясь. – Никогда не поймешь, что у него в голове. Но врач от бога, говорить тут нечего.
Владимир отчего-то грустно вздохнул и сощурился. Это входило у него в привычку в последнее время.
Гнеушев, испытывая к доктору Абрамову и его интеллектуальным дугам бровей некоторую симпатию за облик и умение держать себя, порой перебрасывался с ним несколькими жгучими по своей сути репликами, затрагивающими злободневные темы. Это показывало обоим собеседникам, что они имеют дело с достойными оппонентами. Когда доктор нежданно заговорил о своей жене, лицо его потеплело, радушная улыбка сменила суровость. Владимир удивленно и почти завистливо наблюдал за его метаморфозами. Какой бы ерундой или даже слабостью ни казалось закаленным воякам (впрочем, как раз они, оторванные от всего дорогого, понимали) столь явное проявление привязанности к женщине, Владимир удрученно подумал, что его дома не ждет никто. А мужчин вокруг поддерживают мысли о подругах. Быть может, сгинувших в бомбежках, погибших от голода и холода, замученных врагом. А он как бирюк, пустоцвет почти… Тошно.
– «Вы придумали то, что убивает», – сказал я ему даже невзирая на цинизм, отпечатавшийся во мне благодаря врачебной практике и особенно войне, – как-то рассказал Максим историю своего знакомства с проектировщиком оружия. – Я же, понимаешь, из сил выбиваюсь, едва не по полу валяюсь, чтобы людей спасать именно от последствий того, что они делают. Почувствуешь тут себя не в лучшем виде, это точно. Был у меня период в середине войны… ну да черт с ним. Выплыл. А он мне, хорош гусь: «Я придумал то, что защищает границы от мятежников». Подонок! Так бы и придушил трупами моих неспасенных пациентов, – закончил он с жестокостью.