– Дети Скловского, конечно, лицемеры. Все из семьи тащится. Но ведь есть люди, чье лицемерие не видно или не так бросается в глаза… Люди с тысячью масок, которые остаются не обличенными, о которых спотыкаются даже гении… Как Лиля Брик, например. Это опаснее.
– Лицемерие клана Скловских и так не бросалось никуда. Несмотря на внутренние стычки они ровно были против всего внешнего и объединялись, когда что-то угрожало их безопасности.
– Да. Но есть еще более страшная группа лицемеров – перед собой. Все тлеет в их подсознании. А они даже не осознают себя, не отдают отчета в своих потаенных желаниях и помыслах. Причем таковы без преувеличения все люди, просто кто-то хотя бы осознает это и пытается бороться, а кто-то принимает как должное.
– Может, это даже не двуличие, а неспособность проникнуть в себя и как следует задаться вопросом, кто ты, проанализировать себя?
– Порой мне всерьез кажется, что в некоторых вопросах мы лишь дополняем мнения друг друга, хотя они идентичны.
– Это ведь приятно.
– Все в жизни лицемеры, – увлеченно продолжал Владимир давно сформированное суждение. – Разве принципы сами по себе не лживы? Когда человек всегда руководствуется внутренней установкой и не желает изменить ее даже ради исключительных обстоятельств, даже когда понимает, что будет ослом, дрянью, если не пойдет на уступки против себя.
– Не надо видеть лицемерие везде. Это просто грани личности.
– Не надо видеть везде грани личности. Это может быть лицемерие. Порой от этого не легче. И, твоими словами, можно размыть все…
– Все и размывается. Ты принимаешь толерантность за трусость и лицемерие. Так можно опошлить все проявления глубинных чувств.
– А разве не этим занимаются психоаналитики?
Наступило молчание расслабления.
– Забавно, что я так же, как ты, разочаровалась в брате Владлены… – добавила Женя, будто выйдя из оцепенения важным разговором. Владимир заставлял напрягать душевные силы как мускулы, тренировать и увеличивать их. Порой это даже утомляло.
Женя озарилась смутной улыбкой и вернулась к попыткам заварить в чайнике листья смородины, до которой не было дела хозяйничавшим здесь зимой мышам. Грызуны быстро опустошили скудные запасы продовольствия и ринулись дальше, к складам.
– Что мы будем дальше делать? – вдруг спросил Владимир.
Женя вздрогнула, а во взгляде ее появился страх. Снова остаться одной… Немыслимо, невообразимо! Только-только началась настоящая весна.
– Что хочешь…
– В том и дело, что я не знаю.
– Осталась у тебя родня?
Владимир покачал головой, откусывая скудный кусок хлеба.
– Можешь остаться здесь пока, если идти некуда. Пока что здесь все равно разруха и голод.
– Работу надо искать.
Женя кивнула.
– Я учиться пойду. На вечернем.
– И верно.
Неожиданно взгляд Жени чуть затуманился, словно произнесенные погодя мысли ее не очень радовали и не вписывались в канву предыдущих слов.
– Уходят достойнейшие… Смелейшие. Чем я лучше ее, почему обязана жить? Без конца и без края… Страшно мне.
Владимир не смог ничего сказать в ответ на это. Он часто задавался тем же вопросом. Как бы вспомнив начало беседы, он нахмурился и отставил чашку со странным, но ароматным напитком.
– Ты была близка с Юрой.
– Не в общепринятом смысле… До этого не дошло, – добавила она, покраснев.
– Но все же ты думаешь о нем.
– Потому что напоролась так же, как ты. Неопытная была, возвышенная дурочка. Помнишь, как Юра спорил с Виктором? А ведь он ему втайне поклонялся, боялся и благоговел. Я это поняла не сразу, и это так поразило меня, что я потом долго думала о причине вещей, о природе человека, о том, как изломать, истрепать его могут неверные, да даже верные решения и поведение родителей, друзей, окружающих. «Чем ярче вспышка, тем сильней раскаяние», – говорил он, когда не хотел делать что-то, что пугало его, но желая при отказе еще и выглядеть избавителем, мудрым и заботливым. Бывают же вспышки, ведущие к очищению и обновлению.
– Может, ты слегка передергиваешь? Невозможно ведь понять, что именно движет самыми потаенными струнами души человека, даже если он близок тебе. Может, им руководили иные мотивы, а такая интерпретация доступна лишь твоему сугубо субъективному восприятию. Большинство людей этого не понимают, оттого и недомолвки, ссоры и беды. Но, стоит начать диалог, это само собой отметается.
– Возможно, но, поверь, некоторые люди не так сложны, как ты привык думать, и читаются довольно точно, для этого даже не надо залезать им в душу щипцами беседы. Порой человек лишь кажется замысловато слепленным, а, открой его – движет им одно не слишком героическое и даже на удивление маленькое нутро. Главное – как хорошо он пускает пыль в глаза и умеет выглядеть значительным. На беду по-прежнему человечество встречает по одежке. А иногда и всю жизнь покупается на это. Как меня неизменно раздражают эти разговоры слабаков, которые за принципами прячут несостоятельность, а выглядят при этом как герои. Юра именно такой. Он говорил о справедливости, о чести очень убежденно, хотя сам не следовал собственным канонам. Но верил в то, что живет правильно, ведь главное – мысли, а дело – игра. Больше всего горя окружающим причиняют либо принципиальные, либо совсем беспринципные. Принципиальные не могут ради идеи прогнуться под ситуацию, помочь человеку выйти из безвыходного. Они будут со скорбным лицом стоять у могилы друга и, не понимая, что погубили его, твердить о чести и совести, прекрасно сознавая, как изумительно смотрятся со стороны.