– Это мораль.
– Быть может.
– Ты еще можешь жениться, у тебя будут дети… – сказала Женя неуверенно.
– И избивать их с женой и глушиться белой? Единицы, счастливчики после такого живут как прежде, не испытывая гнета. Не хочу другим жизни калечить. Потому что испытанное нами выживет в мысли о бессмысленности происходящего несмотря на героизм, сквозящий отовсюду. И все равно я рад, что защищал людей, пусть так, пусть хоть убийствами других, но это можно оправдать. Воспитание такое… Не вытравить. Сидит в нас этот проклятый патриотизм, хоть ты тресни.
– Мне кажется, как ты сейчас, лишь единицы рассуждают. Остальные просто катятся по наклонной и считают, что все верно.
– Так все живут, Женя.
– Теперь я вижу в тебе мужчину, но не мягко-мужественного, а очерствевшего войной. И мальчишка нравился мне больше.
– Ну, надо же становиться взрослым, – мрачно изрек Владимир.
– Мне тоже… Подчинение не всегда удобно. Думаешь, что за тебя все сделают, сберегут, не нужно принимать болезненных решений. И чем это оборачивается. А я стала сильнее. Не так чтобы очень, но все же. Дорого мне дался этот перелом сознания. Тяжело переделать себя. Когда костный мозг, все позывы иные…
– В сложные периоды люди либо обнажают тлевшую доброту, либо становятся сволочами и предателями. Третьего не дано.
20
Скловский возвращался. Женю это известие привело в трепет – она только-только восстановила хрупкое душевное равновесие. Когда Виктор позвонил на домашний телефон, огромную замысловатую трубку снял Владимир. Они недолго толковали о чем-то, причем Владимир словно оправдывался, почему говорит он, а не Женя, и злился на то, что вообще поставлен в такое положение. А Женя со страхом думала, что вот муж вернется, и все будет как прежде…
Владимиру после беседы, оставившей мерзковатый привкус прошлых сомнений, страхов и обид, было невыносимо вспоминать, каким неоперившимся юнцом был он против Виктора совсем недавно. Скловский так же свысока начал обращаться с ним. Но Владимир уже не ловился в эти сети. Виктор явно не учел, что мальчишка стал мужчиной. Зря Скловский величал лишь себя этим гордым понятием, не веря, что кроме него есть люди, а не их призраки.
Владимир не мог взять в толк, почему должен быть в равных условиях с теми, кто не воевал. Другие герои войны, может, имели склонность смотреть на тех, кто не был на фронте, как на ущербных, но Владимир не был из числа тех, кто легко прощал. Это казалось ему вопиющим – просто отпустить, не думать о несправедливости. Его товарищи умирали, пока Виктор отсиживался на Урале… Скловский в свою очередь не мог понять, почему должен умирать из-за прихоти и претензий на самоутверждение взбесившегося австрийца.
Жене так же невыносимо было думать, что мужу сойдут с рук все его пакости, что он даже не поймет, что действовал не по совести. Это тяготело, давило, омрачало ей жизнь. Она могла простить, но не считала это правильным. Свою вину она с лихвой искупила. Очередь была за Витей. Владимир же шел еще дальше – неудовлетворение действительностью и неверие в справедливость нагоняли на него тоску. Мальчишка, чье детство прошло во дворовых компаниях со своими суровыми поэтичными законами о чести, совести и смелости… Пройдя войну, он не мог и дальше терпеть рядом с собой гниль. Тогда они заговорили об этом, верно поняв настроения и направленность мыслей друг друга.
– Мы должны расквитаться с ним, – вздыбленно выпалил Гнеушев, как только увидел Женю в следующий раз. ни, все становилось ясно и в молчании. – Рассказать правду о нем власти. Это было бы честно, учитывая, что сам он именно к этому и призывал своих подневольных. Представь, скольким людям он искалечил жизни.
Женя замерла, опершись локтями о ручки.
– Зря я рассказала тебе.
– Вовсе нет! Неужели ты не хочешь наказать его за то, на что он тебя толкнул? Ты ведь до сих пор расплачиваешься.
– А тебе что с того?
– Приятнее будет землю топтать, – слегка стушевался Владимир, еще не понимая, имеет ли право говорить как женин друг. – Оставить просто так не хочу. Не смогу жить с этим спокойно. Ты что ли не хочешь так? – Глаза Гнеушева звенели.
– Положим, хочу, – медленно произнесла она, припомнив себя в больнице. Страх, отчаяние, чувство вины, истерики в подушки и беспросветное, безысходное чувство, что идти некуда, всюду враждебность. И тошнота, вечная какая-то наполненность желудка, от которой хотелось избавиться, бросившись с моста.
– Он не заслужил такое… Он же живой человек…
– А те, другие заслужили? Они что ли не живые?! Кто страдал из-за таких, как он. И на фронт он не пошел. Даже Влада пошла.