Женя не ответила, поведя головой, словно шею ее схватил спазм.
– Вправе ли мы наказывать?
– Если бог бездействует, вправе, – сказал Владимир с понятной иронией. – Жить рядом с подлецом, игнорировать, прятаться… А если он навредит кому-то еще? Разве это не будет на их совести?
– Этот человек сам себя накажет.
– Так должно быть, Женя, но не всегда бывает. О причинах не рискну распространяться. Было бы так, земное правосудие не понадобилось бы. Подумай, почему власть может карать, а люди нет, если они подчас умнее замороженного аппарата? Думаю, Виктор уже наказал себя, обделил в чем-то основном. Но он этого не понимает и не поймет. А справедливость должна восторжествовать.
– Если уж так судить, то начнется анархия, вновь то, что было в двадцатые, когда убивали за что угодно. Так тоже не дело! Как бы это ни было привлекательно, это нужно узаконить, чтобы не было ошибок, чтобы невинные не страдали…
– А я и не собираюсь наказывать невинных. Вина Виктора доказана сполна и всем известна. Я ведь не призываю к самосудам по всей стране. И толпа действительно глупа, нельзя ей давать власть в руки. Но мы – то не глупы, Женя. И не надо здесь заканчивать тошнотворными морализаторствами, что вина эта перекинется на нас, что его чуть ли не бог должен покарать, а мы его овцы и спокойно должны смотреть на черноту на земле. Это смешно.
Женя ненароком подумала, не слишком ли большую цену Скловский должен отдать за справедливость, и не слишком ли справедливость вообще кровава. Но скрывшееся в глубине ее разгоряченного разума согласие с мотивами Владимира пересилило неуверенность и даже отвращение. Что-то в его словах было до боли логичным и нерушимым. Кровь звала и требовала своего – удовлетворения. Гнеушев был как герой, как восставший мститель, и Женя пошла за ним, поддавшись на эту сладкую притягательную оболочку.
– Когда я бью другого, это значит, что дрянь я, а не он. Помнишь, Женя, то предание про всадника и нищего?
– Про какого еще нищего?
– Был бы счастлив, не ударил. Так что жалеть его надо, а не злиться.
– Скловский, полагаю, не думает, что внушает жалость.
– А я и не о Скловском.
– Все наши мысли – просто преломленные лживые зеркала, которым никогда не добиться ни правды, ни приближенного понимания себя, потому что в человеческом мире они слишком относительны и ограниченны.
– Скловский, по крайней мере, не пытался доказать, что руководствуется чем-то иным кроме своих интересов. И выходило это у него менее тошнотворно, чем потуги его сына.
– И все равно он – сволочь, – ожесточенно ответила Женя.
– Это понятия размытые…
Женя сощурилась.
– Неужели ты теперь будешь его защищать?
– Нельзя отрицать, что человек он яркий. А это всегда в некоторой степени подкупает… И потом, ты слышала, что о потере врага порой горюют так же, как о потере друга? Он с нами много лет, и мы столько думаем о нем… И занять это пустое место нелегко.
– Впервые слышу… Ну и что, что Юра больший лицемер, чем отец? Страданий людям он принес меньше. А не это ли главный критерий?
Владимир задумался и согласно кивнул.
– Ты, право же, соскользнул на какую-то сомнительную тропинку в оценке личностей обоих.
– Я с нее и не слезал. Не будешь же ты отрицать, что Скловский как личность более…
– Володя, уволь! Я не хочу говорить об этом больше!
Владимир озадаченно притих, как бывает часто, когда неопровержимую, казалось бы, точку зрения уверенного в себе человека вдруг пошатывает чей-то меткий довод и ставит его на перепутье. В силу характера и чувствования Владимир не мог думать в том направлении, в котором это делала Женя.
– Но не все же на свете имеет какой-то смысл… Люди порой склонны искать его там, где его не было и в помине.
– Это так, – согласилась Женя. – И все же глубинный смысл есть во многом. Только перепутать его с мишурой легко. Это опасные субстанции. Можно вообразить себя чтецом человеческих душ… А они не так просты, чтобы однозначно подчиняться каким-то законам. Поэтому в их оценке неизменно будешь ошибаться на каждом шагу. Или не раскрывать всей многоликой правды.
– Даа, все должно быть серединой, – протянул Владимир. – И это сложнее всего, хоть и рецепт к благу. Но зло должно быть наказано.
– А что есть зло, Володя?
– То, что причиняет боль окружающим.
– Но ведь в таком случае карающая система тоже зло, она же причинят боль преступникам. Но боль ведь за боль – разве не гармония и искупление?
– Я об этом и толкую. Боль за боль обязательно должна быть, иначе у человека не останется тормозной системы, и он начнет безнаказанно, не зная, что чувствуют его жертвы, творить ад. И что тогда будет? Если принять христианскую концепцию всепрощения, которая никогда не соблюдалась с этими инквизициями и смертными казнями за кражи, зло разрастется как плесень, и не будет от него спасения.