21
И вот он вернулся. Без фанфар и всепоглощающего выражения гордости на лице. Женя, готовящаяся произнести целую тираду, была удивлена, как легко, без всяких сцен прошло приветствие. Скловский не без удовлетворения отметил, что всепобеждающую Женину прелесть не способны были отскоблить даже эти годы, даже зачатки ненависти и абсолютная боль непонимания в ее взгляде.
За время без мужа она навыдумывала себе многое, полагая, будто Скловский понимает, что она решила оторваться от него. Но он, по всей видимости, ничего такого не предполагал, лишь укрепившись в спокойствии обладания. Таким образом решающее объяснение отодвинулось, а Женя подумала, что ей будет легче, если она выскажет все мужу вместе с Владимиром. И решение относительно его разоблачения выплыло само собой.
Чтобы избежать неудобных вопросов, Владимир снял себе комнату. Условия там ужасали, но до завода, на который ему удалось устроиться, было рукой подать, да и Женя существовала неподалеку. Для временного обиталища сгодится, хотя никто не знал, когда Гнеушеву удастся получить жилье взамен прежнего дома – в бомбежках столицы он не уцелел. Кляузу он уже отправил по назначению, а Жене посоветовал поскорее подать на развод, чтобы не быть запятнанной, когда разразится скандал. Владимир слегка побаивался, что благодаря своему влиянию и связям Виктор вывернется. Бывало и такое даже в те страшные годы. Но это не мешало энтузиазму обличителя.
Раньше Скловский любил повествовать, как познакомился с ней, а Женя пыталась улыбаться и к случаю вставляла никчемные фразы, приводящие более проницательных слушателей к мысли, что ей просто нечего сказать, а эмоции отсутствуют. Признания ставшего чужим человека, от одних прикосновений которого ее накрывала волна ужаса и отвращения. Ей нестерпимо было слышать, как она зарезала свою жизнь, будучи убежденной, что это счастье. Виктор же рассказывал это с игривой улыбкой, невесть откуда взявшейся у этого временами чувствительного и сурового человека. И все верили Виктору Скловскому, поскольку свежо было воспоминание, как по-собачьи на него смотрела Женя.
Оказалось, все это время ей единственно был нужен человек, молча подающий свет, сгусток энергии, греющей и осмысленной, а не морализатор, тихо осуждающий ее за слабость и предоставляющий выкарабкиваться самой. Она сама прекрасно знала, что виновата, не нуждаясь в обличительных монологах, и не это должно было стать ей подспорьем. А Скловский так редко был чем-то доволен и допускал улыбку до своего лица.
– Тебя, – сказала Женя Скловскому вскоре после его приезда, – как и большинство, можно любить, лишь не зная хорошо. Я бы делала это, Витя, даже несмотря на все твои нелицеприятные дела. Да, я бы закрыла на это глаза, хоть это и бесчестно, но я никогда не строила из себя Деву Марию. Если бы ты ко мне хорошо относился. Не принципы, не мировоззрение, можно и без этого обойтись, только если отношение человеческое. Я думала, война, столько людей научились ценить то немногое, что имели… Но я не увидела ничего нового в тебе.
– Ну, полно, глупости, – отвечал Скловский, вынимая белье из чемодана. – Ты многое пережила, у тебя плохое настроение. Все образуется. Я тебя не виню.
– Все не будет по-прежнему, – робко произнесла Женя, опасаясь его гнева и негодуя про себя, что все заготовленные слова, звучащие так здраво и сильно, испарились.
– Иди выпей чаю, дорогая. Я привез. Небось, стосковалась по нему. Хотя в войну больше всего тоскуешь о мыле и соли со спичками.
Женя вылупила глаза и перевела дыхание, но оно застряло и скорчилось. Бессмысленным казалось что-то говорить и доказывать. Этот человек никогда не понимал того, что не хотел, что было ему невыгодно.
Скловский пропадал на службе, очевидно, латая упущенное. Евгения же вовсю готовилась к экзаменам на биофак. Давно ей не давали покоя белые халаты и лабораторные пробирки. А вечерами мыла полы в театре, который умудрялся ставить спектакли и подбадривать население во время войны, активно гастролируя за перемещающимися полками. Там Женя пропитывалась запахом респектабельности и дельности, тоскуя, что не принадлежит к загадочным мирам, становящимся для людей, втянутых в них, судьбой… Она только бездельничала раньше и собирала букеты летом. Теперь это казалось катастрофически недостаточным, жалким, мелочным после настоящей, хоть и трудной жизни, которую она отведала в сороковые, роковые.