– Да мы просто подумали, что негоже после очистки от скверны с запада оставлять таковую у себя в стране, – Владимир избавил ее от необходимости отвечать, силы Жени и так были на исходе.
Дом хоронил их перепалку, притаптывая толщиной стен. Опаленная мгновенно холодеющим потом, Женя почувствовала озноб и отошла в сторону. Скловский вопросительно поднял бровь, хотя противостояние порядком наскучило ему. Он устал после целого дня за бумагами и длинными бессмысленными разговорами по службе.
Захлебываясь то ли от смеха, то ли от фырканья, Гнеушев подытожил:
– Партии ой как интересно было узнать о ваших белогвардейских достижениях.
Женя приоткрыла рот и чуть запрокинула голову от восхищения и удовольствия, настолько вскользь, вмиг лицо мужа изобразило удивление, смешанное с неверием и гнездящимся за ним ужасом. Вместо обычной для него молчаливой чуть суровой уверенности и спесивого, но безуспешного желания отпустить окружающим грехи. Изуродованным какой-то неестественной усладой показалось Скловскому лицо жены. Торжество победы, презрения, обаятельного злорадства – все было в этом ангельском лике, но не отталкивало, а заставляло ликовать с ней, не жалея его.
Скловский не желал верить и проклинал себя за то, что все-таки и верил, и боялся. Кто они были против него? Мелкие сошки…
– Я же столько сделал для тебя, сука! – выкрикнул он искаженным от звериной злобы рыком.
– Как и я для тебя, – дрожащим голосом возразила Женя. – Играя под твою дудку несколько лет. И жениться на мне я не просила.
Скловскому захотелось удушить Женю за бунт, за то, что ей ничего больше не грозило, он даже почувствовал презрение к самому себе за это. Однако ощущение это было столь ярко и жизнеутверждающе, что он поневоле ухватился за его живучую суть, оно помогало чувствовать себя живым полно и ясно.
22
Женя ушла из дома, ночуя у Владимира. Как и прежде, без продолжения. Если и были у кого-то из них такие мысли, дальше головы они не простирались. Скоро Скловского действительно посетили, квартира опустела. Женя благополучно отреклась от постылого мужа, получила развод и оказалась свободна. Ветер вперемешку с пылью строительства новых домов пьянил ее, пока она, подначиваемая приобретенным статусом самодостаточной женщины, топала домой. На жилплощадь она не претендовала, все эти меркантильные дела стали ей глубоко антипатичны со времен угрозы голодной смерти. К лишениям и терпению было не привыкать. Но нужно было дождаться Юрия, чтобы передать ему ключи. Она не хотела, чтобы обиталище превратилось в перевалочный пункт сомнительных личностей или запустелую унылую пустошь. Все же и Женя вложила в нее много труда.
Темные делишки Юрия, слушок о которых все же докатился до начальства, решили все за Виктора Васильевича, не позволив ему воспользоваться многообещающими контактами. Он долго играл с огнем и в конце концов напоролся на собственную неуязвимость.
Скловский, следуя туда, «откуда нет возврата», совершенно поразил Женю своим звериным преображением. Не осталось ни капли нарочитой небрежности в движениях и манерах, сквозь которые просачивалась издевательская элегантность и абсолютное сознание собственной исключительности, выраженное лишь в холодной сдержанности. Лишь агрессия и страх, точно обостренные уже открытой раной. Таким Женя никогда не видела мужа. И ей поистине стало страшно даже теперь, когда угроза его расправ, о которых она имела лишь смутное представление чуть ли не на интуитивном уровне, миновала. Он мог, это она знала всегда. Но до сих пор умел удерживать себя, пусть и пропускал в повседневности эту возможность. Сейчас же он, наверное, холоднокровно убил бы ее, сумей дотянуться.
– Перееду в ленинградскую квартиру теперь, – сказала Женя после того, как из апартаментов исчез владелец, – если ее уже ловкачи к рукам не прибрали… У Вити не останусь – неправильно, да и совесть гложет.
– Что неправильно? Вот снова идиотизм принципов – она тогда государству отойдет, перед кем благородствуешь?
– А как же Юра? Он ведь ее единственный владелец по совести.
Владимир раздраженно повел плечами.
– Честность не стоит путать с идиотизмом, – ровным голосом сказал Владимир.
– Никто и не путал. А еще не надо путать подлость и инстинкт самосохранения.
– Это и так почти одно и то же… А ты вполне имеешь право жить здесь.