– Чувства никуда не деваются, я это по своему опыту говорю. К ним просто привыкаешь. Такова несправедливость жизни.
Женя опешила.
– Должен же быть способ… Оставаться на плаву, сохранять накал…
– Должен, конечно… Только вот я его не знаю. Жизнь приятнее вообразить или вспомнить, чем прожить. Мать мою замучили немцы, а я их сотнями убивал, так что мстить их семьям, их вдовам, что бы они там не совершили, я не собираюсь.
– Понять – не всегда значит принять. После подобных потрясений люди ведь более благодарны, более… честны, что ли… Не чета обезумившим от благосостояния, думающим, что все им само в руки должно идти.
– Одиноко может быть, только если уже познал силу привязанности. А я кроме матери ни с кем и не жил, да и не составляла она центр моей Вселенной.
24
– Что вы сделали с отцом?! Как вы вообще посмели… – послышался из трубки сдавленный настороженный голос Юрия Скловского.
– Заслужил, – коротко ответил Владимир и стал ждать обвинительной речи. «Земля слухами полнится», – подумал он вскользь.
С наивностью людей, полагающих, что сценой способны изменить положение вещей и мнения противников, они незамедлительно ринулись друг на друга.
После случившегося Виктор Скловский пал с вершины, а Юрий внезапно вновь оказался выше отца. В общей цели насолить Скловскому, доказать, что не так уж он великолепен, они с Владимиром невольно шли по одному пути.
– Что он вам сделал такого? Чтобы так… Да кто вы после этого? И даже Женя попала под твое влияние!.. Я не верю, что она по доброй воле так.
– Женя пострадала от вашей семейки больше кого бы то ни было, не смей приплетать ее в разговор и осуждать! У самого рыльце в пушку.
– И что же он такого ей сделал? Так ранил, что оправдано? А то, что его пытали эти мерзавцы, не в счет? Это ведь необратимо, невообразимо уродливо, ни они, ни вы не имеете право на издевательство над плотью! Представляете ли вы, какого ему было?
– Я бы не заставлял идти на аборт свою жену.
– Интересно, как можно избежать того, в чем ты обвиняешь отца, если это природа?
– Не трогать женщину, если уж другого выхода нет. А вы-звери! И не смейте прикрываться любовью и обстоятельствами, которых не исправить! То, что она каждый год по несколько раз драть себя должна, втаптывая гордость и желания в землю, не является любовью. Это что угодно, но не любовь – так не думать, каково человеку рядом. Любовь – это оберегание. Не такие мы тряпичные куклы, чтобы все принимать безропотно, чтобы даже не спрашивать женщину, хорошо ли ей живется рядом с нами. Это отнюдь не разумеется само собой. Мы кричим о том, как трудно быть мужчиной в работе или на фронте, даем понять, что совершаем невероятные подвиги ежедневно. И даже не думаем о том, что женщинам тоже отнюдь не сладко.
Женя, выбежавшая из комнаты с тряпкой в руках, закрыла лицо грязными ладонями от унижения.
– Почему ты ждешь от меня раскаяния от содеянного с твоим отцом, который впервые в жизни получил по заслугам? Я не понимаю одного – почему, если правосудие совершено законными органами власти, даже если человек обречен на смертную казнь, это принимают, пусть и не безропотно? Но если то же самое сделал самосуд, здесь взрывается общественное негодование, а все и каждый спешат рассказать тебе, как аморально что-то делать самому, вплоть до того, что ты возомнил себя богом. Поменьше надо читать пропаганду Достоевского. Если человек устал видеть несправедливость, это не значит, что он возомнил себя вершителем судеб. Просто ему осточертела грязь и безысходность кругом. И он видит в себе силы и смелость исправить хоть что-то. Знаешь, отпусти я твоего отца, я бы чувствовал себя хуже оттого, что такая сволочь бродит по земле и дальше может делать подлости людям.
– Не смей трогать моего отца! – заявил ошалелый Юрий, явно замешавшийся от потока гнева, вылитого на него Гнеушевым. – А что до твоего якобы правосудия… Уж судьи, по крайней мере, люди со специальным образованием. И они умнее тебя, возомнившего о себе черти что.