– Ну вот снова намеки на мою гордыню, не вытравить это из вас после прочтения тошнотворных классиков… Я тебя умоляю, своей головой надо учиться думать хоть малость. Ты же хаешь все, что есть сейчас в нашей стране. Под это определение, к слову, попадает и твой отец, и судьи. Так что ты мне ничего не доказал. Ты же сам Скловского на каждом перекрестке, почему мне не попробовать?
– Да какое ты право имеешь вообще говорить со мной об этом?! – не поверил своим ушам Юрий, досадуя на себя, что его ввело это в замешательство.
– Как я смею? – усмехнулся Владимир. – Не страшно мне, вот и смею.
– А ты что же не залез? – с вызовом отбил Юра. – Ты как будто счастлив.
– Не все следуют собственным советам и заповедям. В таком случае мир был бы намного проще.
– Я бы избил тебя, да ты того не стоишь. Быть может, из-за этого ты решишь, что я еще и не мужчина? И потом, раз ты так сведущ в душах, объясни, что не так с тобой, раз ты лезешь в мою?
– До тебя мне большей частью нет дела, ты просто мелькаешь перед глазами со своей семейкой.
– Володя, – вмешалась, наконец, Женя. – Прошу тебя…
«Почему он так взъелся на эту старую историю? И не такая уж вина была на Юре, мало ли, почему люди расстаются», – отвлеклась Женя на собственные мысли, когда Гнеушев и не глянул на нее.
– Дал слово – так изволь держать, – продолжал бушевать в трубку Владимир. – Обнадежил человека, так какого черта уходишь? – отвечал он Дарье в лице Юрия. Не понимала его преданная цельная натура пустых заигрываний с чужой душой.
– Ты мерзавец… Жизнь к тебе все вернет, как бумеранг, не сомневайся.
– Что же ты не вернешь?
– Я сейчас не в тех условиях.
Владимир вздохнул, сдерживая улыбку. Оголтелые догадки подтверждались. Видимо, в бегах молодчик. За него теперь как следует возьмутся.
– Гиперболизированное бунтарство твое, которое уже само часть системы, пусть якобы против нее, раздражает меня. Вместо того чтобы по-настоящему бороться, ты свою жизнь посвятил фикции. Оригинальность неоригинальна, скрывает от остальных неуверенность и желание выделиться. У тебя явное недовольство собой, мой мальчик. А как же твоя борьба, Юра? Неужто она оправданнее и священнее моей? И тебя не мучает совесть за причиненные тобой неприятности?
– Это во благо.
– Знаешь, большевики в восемнадцатом тоже действовали во благо, а ты их презираешь. Но чем ты лучше?
На другом конце провода застучала тишина.
После этой перепалки Владимир был в блестящем приподнятом настроении. А Женя размышляла, не лучше ли им помочь друг другу и объединиться против общего врага, более мощного, чем житейские несостыковки. Так неестественно, так… ненужно. Бессмысленно в этой адской среде, загнанными, запечатанными в которую они оказались.
– Родина у нас одна, – говорил в свое время Скловский. – Другой не будет.
И эти слова, как ни странно, пробирали.
Владимира до белого каления доводило, что он смутно уважал Скловского одновременно с презрением, ненавистью и недоумением, как можно жить так же. Виктор был хитер, а хитрость и сила казались Гнеушеву главными козырями мужчины. Кто хитрее, тот и правит. Но и достойные бывают мерзавцами. Это страшнее всего.
Женя перехватила трубку как раз перед тем моментом, как она должна была быть повешена с обеих сторон.
– Они пришли освободить нас от гнета коммунизма, правда?! – хрипло выговорила она, и горло ее скребанулось о небо и злой накаленный воздух. – Особенно когда собирались опустить нас до уровня пещерных людей в резервациях… Этому не учила твоя белая пропаганда. Неужели непонятно, что любой освободитель преследует сугубо свои цели?! Не разгадал ты… Не видел дальше своего носа. Западу мы не нужны были никогда и никогда не будем, верящие в противное – идиоты. А ты польстился на сказочку о демократии. Да она у них хуже тоталитаризма по отношению к другим государствам. Мы одни против всего мира, – отчеканила Женя и размаху бросила трубку.
25
Привычная, но чем-то измененная жизнь постепенно входила в свою колею. И хоть Женя была порой беспричинно грустна и задумчива, Владимир, почивающий на лаврах, ясно видел, что положительные эмоции в ней преобладают. Привыкнув к непрекращающемуся сумраку, Женя последствия войны переносила легче, чем если бы до нее все было безмятежно. Сама того не заметив, она закалилась, укрепилась и начала мало-помалу возвращаться из вечного темного кошмара. Иногда она начинала смеяться, испытывать удовольствие от скудной еды, а потом как будто вспоминала, что не имеет на это права. К счастью, и это улетучивалось.