В это время Максим в темени прихожей наткнулся на Женю и порядком испугал ее. Отсмеявшись, они начали тихо сплетничать о Гнеушеве. Женя не могла удержаться, чтобы не узнать мнение о нем посетителя. Ее всегда забавляла свежесть чужого восприятия людей, о которых она имела уже сформированные отзывы, варьирующие от критики до восхищения в зависимости от ее настроения.
– Что за вздор – трагедия, печать судьбы! Ее человек сам создает своим темпераментом и жизнелюбием. Если он изначально, как жена Пушкина, меланхолил и вздыхал, у него и будет все наперекосяк. А я не обязан ломаться из-за одной мерзкой войны! – сказал Максим упрямо и убежденно, и по спине Жени прошли мурашки восхищения. – Судьба поколения, терновый венец – вздор слабаков, привыкших купаться в шелке. И Владимиру это отнюдь не идет, – завершил он с раздражением. – Закаливать надо себя, кричать тихо, что справишься. Думаете, героям, да и просто людям, проявившим недюжинное мужество в этой войне, было легко, они не думали, что, может, не стоит, что проще сломаться и переместить груз на чьи-то еще плечи? Но это путь к самопрезрению. Не так нас воспитали. Трещат буржуа о пропаганде, а вот ее светлые стороны – стойкость и патриотизм. Палка о двух концах все.
– Но Владимир не слабак. И боролся он достаточно.
– Вот только теперь строит из себя перелопаченного судьбой мученика.
– Никого он не строит! Это не маска, как вы не разберете? Это состояние его души теперь.
Еще Женя собиралась возразить что-то абстрактное, но являющееся отличным примером, вроде того, что Марина Цветаева ни в каком шелке уже с юности не купалась, а судьба ее при всей силе поэта была трагична год за годом. Но Максим был так уверен, так красив, что она тактично смолкла и перевела взор на темные стены. Хотя хотелось смотреть на Максима. В глазах ярко рябило от темноты. Конечно, в одном он неоспоримо прав – они не знают всех деталей, творящихся в голове людей с драмой в душе или судьбе.
27
– Как-то я возвращалась домой и увидела лежащую в снегу девочку. Подошла, потрясла за плечо – она была жива. Я не спасла ее, понимаешь? Посмотрела, помогла подняться – и дальше побрела в свою насквозь промерзшую квартиру дожевывать несъедобный хлеб… Голод был страшнее мыслей о человеческой жизни, которую я могла удержать. И бабушка умерла из-за меня. Я пыталась ее накормить, а она не стала есть… Надо было заставить.
– И тогда бы вы обе умерли. Невозможно всю жизнь жить как должно, ни у кого не получается без запинок. Прекрати корить себя.
– Ты так говоришь, а сам на моем месте так же бы горевал… или поступил иначе.
– К чему говорить, как было бы. Этого никто не знает. Здесь как нигде все зависит не от нашего характера, а от обстоятельств, конкретной ситуации, времени, настроения…
– Других мы порой прощаем охотнее себя. Моя жизнь мне дороже вышла… И вот я думаю теперь, не ради себя ли я в том числе пошла на операцию? Я ведь поверила Скловскому, что молода и прекрасна, побоялась за внешность…
Владимир скривился.
– Ах, перестань! – с явной досадой повысил он голос. – Классика всегда поражала меня этой изжитой моралью бездельного мякиша, когда персонаж, не совершив ничего дурного, корит себя и выглядит полным остолопом. Не разочаровывай меня.
– Какой смысл в моей жизни? – подняла она на собеседника испуганные, застывшие на мысли, в которую не хотелось верить, глаза. И все же сквозила в них слабая надежда на оправдание. Владимир был так умен и смел, что поневоле хотелось выслушать его одобрение и успокоиться. – Я несу лишь смерть.
Женя опустила голову. Владимир, раскаиваясь, посмотрел на нее.
– Ну, перестань… Не унывай. Побочный эффект развитости нашего мозга – приобретенное страдание – неудовлетворенность действительностью, двигатель цивилизации… Это надо пережить, не допустить, чтобы состояние стало хроническим, чтобы оно травило и давило. Знаешь, похожей болезни подвержены обеспеченные, которым иных забот в жизни нет. Которые никогда не боролись и все же устали, неблагодарно взирая на жизнь без интереса, без жажды.
Женя слушала с интересом. Ее рельефно очерченные брови приобрели почти иронично-одобряющий колорит.
– Ты что же, мой наставник? – уже с ясно проступающей улыбкой произнесла она.
– Почему бы и нет? – ответил Владимир, смягчаясь. Как она все же была хороша этими женскими полутонами, переходами от уныния к тихой радости, светлости, лукавству и даже капризам… Истинная женственность, и тем больше она страдает оттого, что не может выполнить свое изначальное предназначение. Чувствует каждой порой нависшую над ней угрозу, уже сейчас понимает, что дальше будет лишь хуже.