Рот же больше не обращал внимания на сперму и смену сующихся органов – вот с рыжим лобком, вот печальный, вот кривой, англосаксонский, вот чёрный, вот с тёмным лобком, вот красный с плечистой «головой», вот длинный со взбухшими венами, вот… вот… последний, если только конвейер не пожелает совершить ещё один оборот.
Ролик оборвался внезапно. Как будто изнемог. Как будто всё на свете изнемогло от того, что восемь пресыщенных жизнью мужских тел вышибают бездыханные остатки девичьей чести из тела женского, хрупкого, изнеможенного смертью. Тела, хватающегося дрожащими от страдательной страсти тонкими руками за волосатые колени. Втягивающего от боли впалый животик, уже не имеющий никакого морального права воспроизводить жизнь у себя внутри. Конвульсивно трясущего ещё не до конца сформировавшимися грудями с юными сосками, отныне предназначенными не будущей крохотной сосущей жизни, а пожирающим волосатым рукам. Нанизывающегося истекающим бесполезной истомой «входом» в жизнь для никого на эрегированные колья смерти. Изнывающего от боли иного «входа», точнее «выхода», обесчещенного настолько, что выходящее из него впредь дерьмо будет чище и правдивее, чем лживые в своей красоте ягодицы, его окружающие и скрывающие. Ищущего постылые волосатые чресла бессильно падающей блондинистой головкой, гладкий лобик которой ещё должны лобызать мама и папа на ночь, приговаривая «спокойной ночи, доченька», нежные щёчки которой ещё должны краснеть от первого поцелуя соседского мальчишки, по-детски наивные глазки которой ещё должны смотреть лишь сказки про прекрасного принца, милый вздёрнутый носик которой ещё должен обонять запах роз на школьном выпускном, ровный ротик и алые губки которой ещё должны трепетать при слове «люблю».
Полное и окончательное изнеможение. Но это там, по ту сторону монитора. А по эту – всего лишь неудовлетворённость и раздражение.
Нервно покрутил колёсико «мыши», недоуменно поморгал, стряхивая с глаз липкую поволоку, сказал сам себе утробно:
– Бля, е**ть. Как же я не люблю такие обломы…
Свернул все «окна», вызвал «игрушку». Никак не меньше трёх часов с исступлённой невозмутимостью «стрелял» в монстров, призраков, животных и людей. Иногда позволял себе перекуры урывками.
Когда истошно заныл желудок, сбегал к холодильнику, нарезал бутерброды с колбасой, политой кетчупно-майонезным соусом. И опять «стрелял». Метко. Старался прямо в голову. Головы забавно разлетались мясом, мозгами и кровью. Кетчуп и майонез лились с колбасы на хлеб, с хлеба на пальцы, с пальцев на стол.
Уничтожение монстров, призраков, животных и людей не прекращалось ни на минуту. Только перемежёвывалось хищнически спешным жеванием бутербродов и торжествующе высокомерными ремарками:
– Ой, да ладно! Да пох**, е**ть!
И лишь изредка обескураженно:
– Бля, е**ть!..
Чувствовал себя самым главным самцом во Вселенной – владыкой неба, земли и подземелья. Прочувственно чесал вспотевшую мошонку через трусы. Повысился на один уровень, вышел в астрал.
Там, в «астрале», позвонила Дашка, сказала, что едет. Посмотрел на время. Ого! 17:08. Нервно покрутил колёсико «мыши», недоуменно поморгал, стряхивая с глаз невозмутимо-исступлённую поволоку, рыгнул колбасно-кетчупно-майонезными парами.
– И вот он уже по центру врывается в штрафную площадь! – орал телевизор. – Удар! И гол! Вы посмотрите, что делает Лу-Джи! Дубль делает Лу-Джи! Вы слышите, что скандируют болельщики? Слышите? Лу-Джи! Лу-Джи! Лу-Джи!
Трибуны отчётливо гудели многоголосым «Лужи! Лужи! Лужи!». На повторе раскосый брюнет финтом «а-ля Зидан» обошёл защитника, здоровенного негра с ослепительно белыми зубами, и пробил в дальний от вратаря угол ворот. Вратарь не шелохнулся.
В беснующемся жёлтом море болельщиков крупным планом показали пышногрудую блондинку с жёлтым шарфом. Она прыгала и ликовала, вертя головой по сторонам и закрывая рот руками. В её глазах было что-то животное.
Схватил пульт, с силой нажал на кнопку. Футбол достал. Слишком много футбола для воскресенья. Для футбола нужно много пива, и чтобы играли наши. И чтобы завтра был не понедельник. А между тем уже вечер воскресенья…
Мысли, возвращаясь, понемногу насыщались реальностью. Итак. Зевнул. Пёрнул. Рыгнул. Ощутил, как набегающими толчками нарождался «стояк». Х**и «итак»?.. Исподлобья взглянул на притихший экран.
На чёрном поле ползли белые буквы: «Фильм Александра Мухина», «В главных ролях: Сергей Серов, Дарья Мокрая». Тягучая череда других имён, короткая пауза, и из черноты медленно высветилась надпись «ТЕЛО». Зашуршал дождь. Безнадёжное небо, обложенное тяжёлыми тучами. Серые девятиэтажные и шестнадцатиэтажные коробки, закованные в асфальт. В асфальте многочисленные выбоины. В выбоинах лужи. В лужах, сливаясь с дождём и грязью, мокли припаркованные машины.