— Да, а вот будь свет, можно было бы у нас на почтамте такое, знаете, электронное табло установить, — мечтательно произнес человек со следами ожогов на лице, начальник почтамта Жмулюкин. — Представляете? «До 2000 года осталось 100 дней», и каждый день зажигать новую цифру — 99…98… 97… Люди ходили бы мимо и видели, как истекает на их глазах время.
В зале стоял полумрак, ураган за окнами гудел, свистел и бился в окна ветками устоявших на ногах деревьев, а сидевшие за столом не обращали на него никакого внимания. Гога-Гоша понял, что и ураган, и заседание комитета — это надолго, обреченно сел на стул у окошка и стал слушать, время от времени ощупывая свежие царапины на лице. Теперь он не видел говорящих, а только слышал голоса.
— А давайте устроим символические похороны! — предложил между тем редактор газеты Боря Олейнер, молодой человек в сильно потертых джинсах и ковбойке. — Сколотим гроб, напишем на нем «XX век», торжественно пронесем по городу и закопаем рядом с Большой Свалкой. Дешево и сердито. А сверху можно даже плиту поставить: «XX веку от благодарных россиян».
— Тогда уж лучше — «…от неблагодарных». Больше соответствует.
— Тогда уж не плиту, а памятник! — встрепенулся дремавший в углу маленький старичок, бывший главный архитектор города Хорошевский. — Памятник XX веку!
— Как это? Как это? — раздалось со всех сторон.
— Я еще сам не знаю, я только сейчас придумал, меня прямо осенило!
— Но как вы себе представляете? — спросил Тюдчев довольно скептически.
— Вообразите себе. — Архитектор вскочил с места, запрокинул голову и стал водить руками в воздухе, как будто оглаживал будущий монумент. — Сидит старик, большой такой, могучий, но дряхлый уже, умирающий… Он сидит, значит, обхватив голову — мощную такую, умную голову — обеими руками, вот так (показывает на себе), и как бы думает: «Что же я наделал?» А перед ним… нет, у ног его, там такие перетекающие из одного в другой сюжеты — войны, революции, выдающиеся научные открытия, разные катаклизмы и катастрофы — в общем, все главные события XX века… И он над ними сидит и думает: «Что же я наделал?»
— Грандиозно! — сказали члены комитета.
— Да, что-то в этом есть… — согласился Тюдчев. — А кто будет делать?
— Я. Моя идея, я и воплощу.
— Ну, это несерьезно! — сказали члены комитета. — Для такого замысла Роден нужен. В крайнем случае, Церетели. Но Церетели далеко, да у нас и денег таких нет.
— Я готов бесплатно, в дар родному городу!
— А, бесплатно! Тогда другое дело. Пусть попробует, — сказали, перемигиваясь друг с другом, члены комитета.
— Бесплатно валяйте, — поймав общее настроение, согласился Тюдчев. — Только не так, как вы к 70-летию Брежнева бюст сделали, он в профиль на нашего тогдашнего первого секретаря горкома был похож.
— Так я же с него и лепил профиль! — простодушно признался старичок-архитектор, сел на место, успокоился и снова задремал.
«Тоже мне деятели, — думал за стенкой Гога-Го-ша. — Похороны, памятник… Разве так эти дела делаются?» Он стал воображать, как бы он сам раскрутил подобный проект, и увлекся, и даже глаза прикрыл…
Вдруг представился ему какой-то остров… в океане… весь в огнях, с огромной светящейся аркой посередине, на которой разноцветными лампочками написано: «Добро пожаловать на Остров Миллениум!»… Слева от арки — тоже весь светящийся — отель… справа — целый городок развлечений, под аркой — многометровая, украшенная огнями и гирляндами елка… На острове много людей, они веселятся, играют в снежки и катаются на санках с «Русских горок»… А ближе к 12 часам все подтягиваются на берег и смотрят в глубокую, непроницаемую темноту океана и неба и ждут — вот сейчас пробьет двенадцать, и откуда-то оттуда, с востока, придет новый век и с ним новое тысячелетие…
— Нет, господа, это невозможно! — донеслось из читального зала. — Я отказываюсь составлять «десятку». Что такое «десятка»? Это категорически мало для России, у нас в XX веке были сотни и даже тысячи выдающихся людей в самых разных областях гуманитарной деятельности. А если «десятка», то приходится выбирать всего одного! Вы только подумайте — одного ученого, одного писателя, одного героя! Это невозможно! Если кто-нибудь может назвать одного-единственного писателя — пожалуйста! Я — не могу! — С этими словами историк Антиппов сел на место и переплел на груди руки, всем своим видом показывая, что он их умывает.
— Горький, — сказал архивариус Усердов. — Матерый человечище!