Кидаю на идиота злой взгляд. Он еще издеваться надо мной будет. Псих будто не замечает перемены в моем лице, со вздохом поворачивает корпус, отворачиваясь от меня, а когда возвращается в исходное положение, в его руках листок и ручка. Смотрю на письменные принадлежности в его руках, как на невиданный доселе артефакт. Он смеется?
– Ты не собираешься говорить? – поднимаю на него глаза. – Тогда пиши, – подходит ко мне, кладет бумагу и ручку на подоконник. Тянется ко все еще открытому окну, чтобы закрыть. Не отходит, когда я беру ручку, склоняясь над подоконником, начиная выводить буквы. Коряво, медленно, дрожащей рукой.
«слижком мало информации. надо узнать по больше о жертве. ты сможеш дастать сведения?»
Пока пишу, краем глаза вижу, как вытягивается лицо парня, склонившегося за спиной. Что, блин, не так? Кладу ручку, отхожу на шаг. Он берет в руки листок, еще пару раз пробегаясь глазами по написанному. И с каждым прочтением его лицо приобретает все более удивленное выражение. Это не злит и не раздражает. Смущает. Кажется, я понимаю, что могло привести его в замешательство. Неловко потираю ладони, слегка ссутулив плечи. Только бы он не начал…
– Серьезно? – отрывается от листка, с искренним изумлением глядя на меня. – Да я такие ошибки в пятом классе не делал.
Сжимаю челюсть, вновь смотрю на него с раздражением. Знаю, черт возьми, что в пятом классе таких ошибок уже не допускают.
– Ты училась в школе? – смотрит на меня с сомнением. От этого раздражаюсь еще больше. Я сюда пришла по конкретному делу, а не школьные годы вспомнить. Тыкаю пальцем в листок. Думаю, не смотря на ошибки, суть всего он должен был понять. Парень опускает взгляд на листок, задумчиво сводя брови. Некоторое время стоит так, а я пепелю взглядом его висок.
– Да, – тянет, не выходя из задумчивости. – Да, – поднимает на меня глаза. – Я знаю, где взять. Все бумаги по делу мой отец хранит в ящике рабочего стола. Но он запирается на ключ. Это, собственно, не проблема, но сейчас мой отец еще спит, – кидает взгляд на настенные часы, которые показывают половину шестого. – Он уходит раньше меня и приходит позже. Приходи около шести, все достану. Там и снимки есть.
Мозг быстро начал обрабатывать информацию, стоило парню открыть рот. Бумаги – это хорошо. Снимки – еще лучше. Приходить сюда еще раз вечером – плохо. С сомнением смотрю на парня, который ждет моей реакции. Будет ли у меня еще возможность? Я сама точно не получу доступ к подобной информации. А приплетать сюда фальшивые удостоверения мужчин вовсе не хочется. Вздыхаю. Киваю. Парень растягивает губы в улыбке. Странная она у него, как будто лягушачья. Не понимаю его реакции на столь серьезные вещи. Даже пусть он не знает всех «нюансов» нашей работы, здесь, вообще-то человека убили. А он ведет себя так, будто мы играем в детективов. Может, в его долбанутом мозгу все именно так и предстает.
Еще раз киваю, скорее, сама себе. Думаю, мое присутствие больше не обязательно. Подхожу к подоконнику, берусь за ручку, открываю. Чувствую руку на своем плече. Резко дергаюсь, разворачиваясь к парню, зло щурюсь на него. Чего еще?
– Это все? – хмурится. А что еще? – На чай не останешься? – усмехается, окидывая взглядом мою хмурую физиономию. Раздраженно фыркаю, вновь разворачиваясь к окну. Заношу одну ногу на подоконник.
– А кто тебя там ловить будет? – голос за спиной звучит насмешливо. Замираю. Смотрю на «свое» раскрытое окно. Я думала прыгнуть. До края крыши пристройки должна допрыгнуть, ну а там… как пойдет.
– Хей. Мой отец уедет через сорок минут. Уйдешь спокойно через дверь.
Минуту думаю. Спускаюсь. Закрываю окно. Оборачиваюсь к парню, который усмехается с довольной рожей. Чего. Ему. Надо? Его эмоции мне не понятны, а мотивы тем более. К чему эта довольная усмешка? На что он рассчитывает? И на кой ему вообще было во все это ввязываться? Прицепился же ко мне, как пиявка. Не боится, что я могу его зарезать, придушить, застрелить? Любой адекватный человек, после всего увиденного в ту ночь, испугался бы, перестал бы выходить из дома после заката и спать по ночам. Потому что страх – основополагающее чувство в любом живом организме. Естественнее страха только смерть.
От нечего делать начинаю скользить взглядом по комнате. Слева от меня стоит письменный стол, заваленный всем, чем можно и нельзя: письменными принадлежностями, книгами, учебниками, тетрадями, скомканными листами, кружками, даже тряпка какая-то наблюдается. Посреди всего этого «изобилия» стоит включенный ноутбук с заставкой рабочего стола. На стуле навалена куча одежды, рядом лежит рюкзак, причем выглядит он так, будто его раскрыли, перевернули и высыпали на пол все содержимое. В углу кровать. Вся смятая, незаправленная. Справа от меня шкаф. Дверца приоткрыта, выпавшие непостижимым образом для меня вещи валяются горкой на полу. Плакатами завешаны только стены над кроватью и столом. Но завешаны они основательно, через все картинки не просвечивается даже кусочка светлых бежевых обоев. Вообще вся комната выполнена в теплых и светлых тонах. Даже мебель белая и какая-то слишком изящная, явно не предназначенная для мужской спальни. На закрытой двери, на крючке, висит уличная ветровка. Осмотр комнаты, в общем-то, закончен, но не хочу встречаться взглядом с парнем. Снова будем стоять и пялиться друг на друга, как бараны. Поэтому начинаю разглядывать фотографии на пробковом стенде над столом. Даже делаю пару шагов ближе, чтобы лучше рассмотреть людей, запечатленных на фотографиях.