Как шёл я к Голгофе, не помню, не знаю.Я зноем и криками был оглушён.Лишь помню над Лобным стервятников стаю.Смеялись солдаты, и мучился Он.
Потом, обезумев, бежал по пустыне,И там, обессилев, я встретил рассвет.Но боль не утихла, и пусто доныне.Две тысячи лет, две тысячи лет.
Рождество
Святая ночь окутала планету.Всё замерло. Лишь теплится свеча.Но беспокойным пламенем согретыСердца людей, молящихся сейчас.
Одной свечой согреты души многих,И свет тот не объяла темнота.И ангелы с небес от неба сходят,Чтоб возвестить о Рождестве Христа.
Века минули, канули столетья.Но средь песков за яркою звездойИдут волхвы, чтоб поклониться свету,Который не объят был темнотой.
Теперь, как от огня, от истинного света,В ночи зажгутся тысячи свечей.Застынет на мгновение планета…Христос родился только что на ней.
И тысячи свечей, как маленькие звёзды,Сольются с мириадом дальних звёзд.И в центре Мироздания ВселеннойОбъявит Рождество своё Христос.
Нищенка
Холодали ночи, осень близко,Сырь да зябь и сжатые поля.Колокольный звон, дорога склизка,Голая, холодная земля.
По деревне нищенка ходилаНа руках с грудным ещё дитём.Хлеба и воды она просила,На ночлег просилась она в дом.
Но молчали запертые двери,И, бросая черствый ей кусок,Будто бы испуганные звери,Двери закрывали на засов.
Робко улыбаясь, не переча,Растворялась нищенка в ночи.Кто-то крикнул вслед: «Там недалечеЕсть деревня, ты туда пади.»На заутренней народ толпился в церкви
Помолиться за хороший день.На иконах нищенка с младенцемКоротко так смотрела на людей.Холодали ночи, осень близко;Сырь да зябь и сжатые поля.Журавлиный клин, дорога склизка,Топит ветер в грусти тополя.
Письмо к сестре
Привет, сестра, ну как твоё здоровье?Не пишешь мне, наверно, вся в делах.Скучаю я по вашему раздолью —Такого нет на наших берегах.
Теперь зима у вас и много снега,А вечером на тёмных небесахЗвездами яркими усыпано всё небо,И мужики уж ездят на санях.
Хотя не знаю с климатом планеты —Всё хуже год от года, всё теплей.И той зимы, что раньше, больше нету —Быть может, эта будет холодней.
У нас Неву, что поднялась недавно,Пытается зима сковать во льды.На Невском грязь, и ветер беспощадноВсё норовит задуть из-под полы.
Народ угрюм, и все спешат куда-то,На город пали серые тона.По небу расползлась уныло вата —Такие, в общем, в Питере дела.
Родителям писать ты редко стала,Ну а звонок – сама пойми – не то.Звонка им этого ужасно мало,Но а письмо и в Африке письмо.
Отец хворает, ходит по больницам,Всё глаз ему покоя не даёт.Он в Питер приезжал ко мне лечиться,Даст Бог, и на поправку всё пойдёт.
А наша мама чаще плакать стала,Приеду к ним – всё смотрит на меня,И трудно ей понять: «Дочь в гости приезжала»,А сын бывает в месяце два дня.
Так и живут они, свыкаясь с тишиною,И комнаты, где шумно было прежде,Глядят уныло пыльной пустотою,Закрывши глухо штористые вежды.
А я, сестра, теряю свой покой:Не то чтоб боль терзала мою душу,А страх перед духовной пустотой,Как будто с жабрами я выброшен на сушу.
Ты понимаешь – смертен человек,Лишь время, обстоятельства и место,А остальное будет, как у всех, —Последний вздох, последний стук у сердца.
Смотрю я вдаль, а там всё как всегда,Лишь нет там нас и тех, кто с нами жили.А в реках будет так же течь вода,И небо будет так же синим-синим.
Взгляни и ты: мир тленности подвластен,Умрём и мы, как тысячи до нас.Сгниют шелка и золото с запястья,Могилу вскрыв, утащит алчный глаз.
Но ты бы мне, наверное, сказала:Есть в детях вечный смысл бытия.Умрут и дети, сколько б не гадала,Одна у материального стезя.
Но есть другое, то, что я приемлю,Туда иду от жизни к жизни я,Туда пророки смотрят с упоеньем,В другую параллельность бытия.