А мне больше нечего было сказать, и мы замолчали.
После ухода Димы в комнату зашла Марита. Высокая, худощавая, резкая, вечно в брюках и рубашках свободного кроя. Вся как будто затянутая в строгость. Всем своим видом говорящая: «Подумай, прежде чем меня трогать! Не напорись на мои углы!». В училище её боялись. Уважали, но боялись. Не любили. А я не боялась. Мы совпали с ней своими углами, зацепились иголками и проросли друг в друга.
— Мне отпускать водителя? Или куда-нибудь поедем?
Отец приставил ко мне личного шофера, который развозил нас по больницам, помогал подниматься на этаж, заносил кресло или доносил покупки.
— А что, он ещё не уехал?
— После того, как ты ему нагрубила, я думаю, он завтра не приедет. Но сейчас сидит в машине под окнами. Ты же знаешь, без разрешения он не уедет.
— А с чего это он завтра не приедет? Что ему? Солдат сидит в машине — служба идёт! Тоже мне, фифа. Устроился на тёпленькое место. Это ему не в казарме полы драить или что они там делают.
— Порой мне кажется, что лучше в казарме полы драить, чем с тобой иметь дело, — спокойно, без капли ехидства проговорила Марита.
Я пожала плечами. Сегодня по дороге домой из дельфинария я резко высказалась в адрес водителя. Дело было не в нём, просто сорвалась. Извиниться ума хватило, но не особо искренне.
Меня душили люди отца — со всех сторон только его люди. Врачи в госпитале, водитель, массажист, теперь ещё и тренер. Отец платил за лечение, он же оплачивал все траты. Его вмешательство в мою жизнь раздражало, злило. Я ненавидела быть зависимой!
— Отпускай. Я сегодня не выйду. И завтра пусть не приезжает: в дельфинарий я не поеду!
Марита молча кивнула и вышла.
А водитель утром действительно не приехал, потому что попросился назад в казарму. Отец прислал другого…
Глава 5. Жалеть меня не надо!
Может и дождём в ладони пролиться,
И одно лишь лето продлиться,
Иль остаться с нами до гроба.
Милый, не пытай небесные силы.
За любовь им скажем «спасибо»,
Ведь спасёмся ею мы оба.
Ирина Богушевская, «Как ласточка»
Лидия
В дельфинарий я всё-таки поехала. И не потому, что не хотела перечить отцу, а просто потому, что решила использовать любой шанс на своё выздоровление. Да и чёрт с ним, кто этот шанс мне преподнесёт.
Я должна встать с инвалидного кресла!
Я должна вернуться в балет!
Я буду танцевать в Большом!
Нет, в Ла Скала!
И как удачно у Мариты для меня нашёлся купальник. Новенький, с бирочками.
— Ты знала, что я соглашусь?
— Конечно. Ты согласишься хоть на иглоукалывание, хоть на гипноз, хоть на обёртывание лопухами. Ради сцены ты на всё пойдёшь. Иногда мне кажется, что ты способна убить любого, кто встанет на твоём пути к сцене.
— Прям так и убить? — Кровожадности за собой я не замечала, в подковёрных интригах никогда не участвовала, в постель со спонсорами не прыгала. Всего добивалась своим трудом и немного талантом. Так что слова наставницы про убить мне не понравились.
— Не в прямом смысле. Но ты не остановишься ни перед чем и ни перед кем.
— Разве это плохо?
— Не плохо и не хорошо. Главное, чтобы цель была стоящая. Чтобы, заплатив свою цену, ты не пожалела.
— А ты жалеешь? — Мы никогда раньше не обсуждали подробно жертву Мариты, которую она принесла на алтарь искусства, цену, которую заплатила, но я знала, что она была. Слухами училище полнилось.
К двадцати трём годам Марита смогла выбраться из кордебалета Большого в балерины. Это достижение. Сольные партии и возможность стать примой. Потому что балерин, а уж тем более прим, мало, по пальцам рук можно пересчитать. Гораздо больше балерин в массовке. К моменту такого взлёта своей карьеры Марита была замужем два года за хорошим пареньком, профессия которого никак не была связана с театром и искусством. Беременность в планы наставницы не входила. Может быть, когда-нибудь потом, но не в тот момент…