Лида так вкусно рассказывала, что я как будто в реальности ощутил аромат абрикосового варенья и сладкий вкус персика во рту, его бархатистую шкурку на губах.
— М-дя…
— Ой, не надо мне тут тестов. У нас последние два года в училище психолог был. Намучился с нами так, что в дурку сбежал. Так и сказал: «Там психи, но понятные. А тут девушки, красивые, но чокнутые!»
— Чем же вы его напугали?
— Ничем особенным. Просто человеку вне балета трудно понять всю специфику.
— Как и в любой другой работе, — возразил я скорее из вредности. Все профессии важны и далее по тексту. А то, видите ли, упёрлась в свой балет всеми рогами и копытами, и не сдвинуть её.
— Ты не понимаешь…
— Не-а. Не понимаю. Но ты можешь попытаться объяснить, чего же такого необыкновенного в этой твоей специфике.
Лидия распахнула удивлённо глаза. На лице отразилось недоумение. Видимо, я знатно порушил её представление о моих чисто мужских интересах.
— А что такого? Всегда интересно узнать что-то новое.
В этот момент мне как раз принесли горячее. Я придвинул к себе тарелку, помахал вилкой, мол, давай вещай, и принялся есть, внутренне посмеиваясь и кидая насмешливые взгляды на притихшую Лидию.
— Тебе правда интересно?
Я кивнул.
— Так это же не футбол.
— Так я футбол не очень люблю. Если только самому погонять с ребятами. Поэтому ты рассказывай. Посвяти меня в тайные тайны великого русского балета. Я хоть приобщусь к искусству.
— Ты издеваешься, — заявила Лидия и недовольно поджала губы.
— Нет. Нисколько. Просто пока я не понимаю всей этой свистопляски вокруг такой великой цели всей жизни, как балет.
Разговор опять грозился вылиться во взаимное трепание нервов. А ведь только-только перестали собачится. Я мысленно ругал себя за слова и интонации и пытался придумать, как мирно вырулить из ситуации, в которую сам себя и загнал. А Лидия тем временем выдернула пару бумажных салфеток и начала методично оттирать стакан с лимонадом от конденсата, протёрла стол рядом с собой и уселась поудобнее.
— Про смысл жизни объяснять не буду. Это моё дело. Но в целом могу рассказать. Что тебя именно интересует?
— Тебе тоже битое стекло в пуанты насыпали?
Лида кинула на меня быстрый взгляд, который я не сумел расшифровать, и посмотрела вдаль на синюю полоску моря.
— Было дело. Один раз. Ещё в училище. Когда мне на отчётнике перед спонсорами сольный номер дали. А вообще должна была звездой быть Наташка Люстова. За неё просили. Ну, ты понимаешь, — с нажимом произнесла Лида.
— Не очень.
— Родители у неё непростые. Поэтому на нашем курсе она была звездой. А Марита, которая готовила отчётник, открыто в контры не вступала, но всё равно делала всё по-своему. Её за это не любили страшно. Но ничего сделать не могли. Ей в училище стольким были обязаны. Вот Марита втихую и готовила свой вариант выступления, его и выпустила. Наташка была отодвинута на задний план. Ну, знаешь, как говорят: «Десятый лебедь у озера». И саму Наташу, и её родителей, само собой, такой расклад не устроил. Марите досталось от руководства, а мне стекла насыпали. Не учли только того, что Марита мне чуть ли не линейкой с первых дней учёбы вбивала правило: прежде чем сунуть ногу, засунь в пуанты руку. А линейка — она такая… авторитетная.
— Вас били линейкой?
— Бывало. Ну не то чтобы били… Хлопали. — Лида неопределённо покрутила рукой в воздухе. — По рукам, ногам там, спине. Ну… чтоб держали позицию.
— Били. — Другого слова у меня не было. — До синяков?
Лида упёрла взгляд в столешницу и, не поднимая глаз, ответила:
— Смотря у кого какая реакция кожи. Никто специально не наказывал и не избивал. Но, бывало, в порыве, когда преподаватели срывались, прилетало. Я с девочкой в комнате жила, Верочкой, у неё кожа очень нежная, сразу отекала от удара. А у меня и синяков не было.
— И Марита била? — Я не очень понимал свою реакцию на Лидины слова, но почему-то черенок вилки больно впился в мою ладонь. Я с удивлением отвлёкся на свою руку и увидел, что сжимаю ни в чём не повинный столовый прибор с огромной силой. Как можно спокойнее отложил прибор на тарелку и отодвинул от себя.