Сегодня море спокойное, тихое, мечтательное.
А я нервная, взвинченная и… растерянная.
И это обычное моё теперь состояние.
Ещё чаще со мной случается ощущение пустоты, как в тот момент, когда я пришла в себя в больнице. Как будто потеряла точку опоры и никак не могу найти.
«Соберись, тряпка!» — даю себе мысленно подзатыльник и отъезжаю от окна.
Я поселилась в квартире, которая досталась мне от бабушки, маминой мамы. К отцу не поехала бы ни за что, да он и не предлагал. Огромная трёшка с высокими потолками в двухэтажном доме послевоенной постройки на городском холме досталась мне, как единственной наследнице. Окна моей комнаты выходят на бухту. Окна зала — на сквер у Владимирского собора. Очень хорошее расположение, козырное, как сказал ушлый сосед, который однажды вцепился в меня мёртвой хваткой, пытаясь вынудить продать квартиру. Цену предлагал такую, что в Москве запросто можно купить отличную квартиру чуть ли не на Арбате. Но я не поддалась на уговоры.
Эту квартиру я оставляла как память. Уезжая из города последний раз в семнадцать лет, я думала, что больше сюда никогда не вернусь. Но то, что квартира только моя, знала. Бабушка перед смертью оставила на меня документы. Отцу я запретила что-либо делать с квартирой, да он бы и не стал лезть.
А сейчас я снова в городе, снова в этой квартире. Перед приездом Марита озаботилась интерьером, заставила меня выбрать обои по каталогу, какой-то диван в зал, хорошую кровать с матрасом, заказала кухню. Отец всё безмолвно оплатил и снова ушёл в тень до вчерашнего дня, когда появился на пороге квартиры с новостью о реабилитации.
Как же так вышло, что единственный мой родной человек за последние годы всего дважды поинтересовался моей жизнью: в больнице после аварии, куда его вызвала Марита, и сейчас, когда явился незвано?
Чёрт! Безделье — это не моё. Ну не могу я сидеть и просто быть. Мне нужно тренироваться, двигаться, жить. Наверное, я так забиваю внутренний эфир, доказывая себе, что не одинока, а востребована, что нужна. Если не людям, то профессии.
Не знаю, нужна ли я балету, но он мне жизненно необходим!
Я посмотрела на свои ноги и прикрыла глаза, вспоминая те ощущения натяжения, собранности и невероятной лёгкости, когда танцуешь партию. Ничего не выходило, мышцы не желали ничего вспоминать. Я решила зайти с другого конца: тремор в конечностях после разминки у станка, судорога и мучительно тянущая боль в стопе.
Ничего!
А мне даже нечего расколотить или швырнуть в порыве отчаянной злости. В моей комнате минимум вещей и предметов. Это не моя комната, не мой дом.
А где мой дом?
Где то место, что отражает меня?
Меня всю жизнь окружали казённые стены училища, общежития и съёмной квартиры. И нет в этом ничего плохого: просто всё своё я держу в себе, не расплескивая попусту, переплавляя в эмоции на сцене.
А сейчас эмоций нет. Только краем прошёл интерес к сегодняшней встрече с дельфином и его тренером. Но об этом не стоит думать — мелочь.
Звонок в дверь прервал мои безрадостные мысли. Пришёл массажист. А я даже не покачусь его встречать, потому что везде по квартире высокие порожки, через которые очень неудобно перекатываться. И мне просто лень прилагать усилия для элементарной вежливости.
— Привет, красотка! — поздоровался Дима — массажист, которого нашёл отец.
Я поначалу была против, но долго перечить тоже было лень. Какая разница, этот или другой человек будет делать мне массаж, главное же результат.
Дима споро разобрал свой складной массажный стол и помог мне перелечь.
— Ну, что у нас тут?
— Ноги, — ответила я на вопрос, который, по сути, и не требовал ответа. — Ещё спина.
— Вижу, что ноги. И тонус вижу. И упаднические настроения.
Дима регулярно пытался заигрывать со мной. Такой у него был стиль общения. Но мне с ним было тяжеловато. Как, собственно, со многими людьми. Наверное, со всеми... Хорошо мне было только на паркете, и дружбу я водила с пуантами. Да…
— Ничуть, — я вяло возразила. — Сегодня ездили с дельфином знакомиться, будем пробовать дельфинотерапию.
Дима оторвался на мгновение от моей правой ступни и глубокомысленно заявил:
— О как! Интересно. — И продолжил работу.