— Дана, не спорь с ним, кто больше выпьет! — предупредила я.
Но голос мой пропал в воплях ведущего.
****
Ты приходишь, наивная, в свою школу, ожидая слезных объятий, историй про «помнишь, как мы...» и легкого налёта романтики.
Но нет! Вместо этого – толпа из людей, которые выглядят так, будто их двадцать лет вымачивали в рассоле печали, офисного планктона и острых кредитов.
Мужики – дядьки какие-то. Те, кто в школе щеголял шевелюрами, теперь демонстрировали лысины, отполированные до блеска, как новенькие черпаки со школьной столовки. А те, кто все же сохранил волосы, носили их, как последний аргумент против старости, три волосинки, уложенные в хипстерский пучок. Совершенно немодные, устарелые и уже все с сединой. Рано так…
Футболки с логотипами спортивных фирм теперь стратегически прикрывали неспортивные животы, напоминающие третий триместр беременности. А те, кто в рубашках, либо пуговки рисковали потерять, либо выглядели не очень, поскольку одежда на сушеных телах висела.
Одним словом, женихи пообтрепались.
Женщины лучше выглядели, это заметно. Если из парней наших только Макс Хромой, тощ, лысоват и привлекателен, по большей части брендовой одеждой и золотыми часам, то у женщин и подтяжка лица, и нет седины.
Так что рано я решила отказаться от краски для волос. Вот доживу до ужасной цифры – сорок, там видно будет.
Девочки в основном в платьях с «ушками» на талии, явно купленных в надежде, что «к лету сброшу». А макияж! Тут тебе и стрелки, которые сползали к вискам, и помада, мигрирующая в зону носогубных складок.
Хороших фигур по пальцам пересчитать, мы с Данкой и две «вечные девочки».
А разговоры-то какие!
— Ой, ты совсем не изменился! — врали все хором, глядя на человека, которого не узнали бы в очереди в больнице.
Но это же Макс Хромой , он какой-то владелец, каких-то там кафешек со спортивной направленностью.
— … А мой Миша уже в институте! — гордо заявляла девушка, которая в школе клялась, что «дети – это не для меня, вначале карьера, к сорока посмотрим». И тут же залетела. Теперь её соцсети – это бесконечные фото чада с подписью «горжусь!».
Все дружно вспоминали, как тусовались на дискотеках до утра. Ага, только сейчас после двух бокалов шампанского у половины группы началась изжога, а танцы напоминали движения скелетов на ветру – хруст суставов, стоны и поиски стула.
Один бокал шампанского, второй…
Блин, и это моя ровесники! Нет, надо худеть. Шестьдесят пять килограмм меня уже не устраивали, хотела как Данка, хотя она ниже ростом.
Нельзя себя запускать, и надо седину закрашивать. А то буду вот хреново выглядеть в тридцать восемь, как мои бывшие одноклассницы, которые меня неожиданно вспомнили. Узнаваема – это обнадёживало. У меня не всё потеряно и в свои сорок, возможно, буду в хорошем виде.
— Смотри-ка, наш Вовка! Как будто время остановилось… Или он вампир?
Это меня касалось!
Две женщины в телесах высматривали кого-то в толпе.
— Да ладно, ему просто повезло с генами…
Его русые волосы, в темноте теряли цвет, но отливали медовыми бликами в свете лучей светомузыки. Небрежно зачёсанная чёлка слегка спадала на лоб, словно нарочно давая повод кому-нибудь поправить её… Лицо – холст, на котором время нарисовало лёгкие морщинки у глаз, словно следы от тысяч улыбок, и аккуратную щетину, подчёркивающую резкую линию высоких скул.
Его силуэт, словно высеченный из мрамора античным скульптором.
Господи! Это же невозможно!
По локоть рукава завёрнуты его белой рубашки, у которой расстёганы две пуговицы – ровно настолько, чтобы заставить женщин незаметно хватать ртом воздух.
Он двигался с ленивой грацией хищника, знающего, что стая уже заворожена. Бутылка от Макса Хромого, там наверняка водка с пивом. Воля и трезвый-то мог учудить, что говорить о бухом…
А пальцы, сильные и жилистые, покрытые лёгким загаром, сжимали бутылку как трофей.
— Ты же хотела выглядеть сексуально, а не как матрос после шторма! Не успела. Да?! — слышала я чужие голоса.
— Вот это мужик! Самый лучший секс был с ним!
— И судя по внешнему виду, он ещё может.
Вот эти две голубушки у меня Вольку и увели, из-за них я уехала в город. Просто решили, что меня не существует, и все, начали клеиться к моему парню.
Мне тридцать восемь, почему я вспомнила событие такое дремучей давности?
Ну потому, что не забыто. Потому, что это тронуло до глубины души. Сильнее всех ранят близкие тебе люди. И если маму я не считала близкой уже в четырнадцать лет, то парень, в которого я была влюблена, не имел права так со мной поступать.