Будь Дюма американцем, его роман вызвал бы куда больше претензий, чем «Гекльберри Финн». Откуда такое пренебрежительное отношение к «своим»? Хотя какие они ему «свои»? Он француз, в колониях не жил, рабом не был. У его родителей и у него самого было несколько слуг-негров: милые бездельники. Кроме того, он читал ужасные подробности о восстании на Гаити… Ну, стали там независимыми от белых. А толку? Перевороты и диктатуры. Хуже того, в 1822 году Гаити захватил соседнюю, тоже только что освободившуюся страну, республику Сан-Доминго, и каждый второй объявлял себя императором, и были жестокость и бестолковость…
Зимой пристроить «Жоржа» не удалось, «Сильвандир» — тоже; не завершив их, он начал другие работы. Комедия «Школа принцев» с Луи Лефевром. Мистический роман «Альбина» (позднее переименован в «Замок Эпштейнов»), основанный на немецких легендах, никакой политики, никаких негров, «Парижское обозрение» печатало его с 4 июня по 16 июля 1843 года, туда же взяли «Фернанду», роман о куртизанке, перевоспитавшейся под влиянием любви (как считают литературоведы, переделка романа Ипполита Оже «Олимпия», но это вряд ли: так нагло у знакомых никто сюжетов не крал, скорее просто похоже). «Алхимика XIX века», беллетризованную биографию химика и композитора де Руоза, к чьим операм Дюма писал либретто, взяло издательство «Дюмон». «Сесиль, или Свадебное платье», сентиментальный роман с самоубийством, опубликовал журнал «Мода». «Жорж» вышел 1 апреля в «Дюмон», никого не заинтересовал, принес убытки. Зато Французский театр принял «Барышень из Сен-Сира». Молодой Ханс Кристиан Андерсен, в марте приехавший в Париж, наблюдал Дюма в тот период: «Жизнерадостного Александра Дюма я заставал обычно в постели, хотя бы было и далеко за полдень. У постели всегда стоял столик с письменными принадлежностями — он как раз писал новую драму. Однажды, когда я пришел к нему и застал его опять в таком же положении, он приветливо кивнул мне головой и сказал: „Посидите минутку — у меня как раз с визитом моя муза, но она сейчас уйдет!“ И он продолжал писать, громко разговаривая с самим собою. Наконец он воскликнул: „Vivat!“, выпрыгнул из постели и сказал: „Третий акт готов!“ …Однажды он целый вечер водил меня по театрам… Мы побывали в „Пале-Рояле“… а потом пошли по бульвару к театру „Порт-Сен-Мартен“. „Теперь можно заглянуть в царство коротких юбок! — сказал Дюма. — Зайти, что ли, туда?“ Мы зашли и очутились среди кулис и декораций, как будто попали в сказочное царство, где царили шум, гам, толкотня машинистов, хористов и танцовщиц. Дюма был моим путеводителем в этом закулисном лабиринте. На обратном пути домой нас остановил на бульваре какой-то юноша. „Это мой сын! — сказал Дюма. — Я обзавелся им, когда мне было 18 лет, теперь он в таких же летах, а у него еще нет сына!“».
Жизнерадостный, щебечет, скачет, шумит — мы так и привыкли представлять его… А ведь была обида из-за «Жоржа», в которого вложил душу, муки уязвленного честолюбия из-за академии, да и измена жены, если судить по «Сильвандир», оставила занозу. Нет, не всегда он был так жизнерадостен — помните, только входя в славу, жаловался, что жизнь мучительна, он одинок, все его терзают… Повзрослев, стал спокойнее? Или притворялся, нарочно разыгрывал шута, скрывая раненое сердце? Но вряд ли можно притворяться постоянно — у «весельчака» Пушкина знавшие его отмечали частые мрачные состояния, у Дюма до последних лет жизни таких состояний никто не замечал. Ну, бывают такие счастливые характеры: в мыслях сплошные отрубленные головы, жалость, грусть, унижение, тоска, а расскажи ему анекдот или позови в театр — тотчас переключится, отвлечется. Но отчасти и притворялся, не желая посвящать посторонних в свои проблемы. У него ведь не было близких друзей, кроме Фердинанда и Нерваля, с которыми он мог делиться, а те не оставили воспоминаний о нем…