17 марта 1851 года Анна Бауэр родила сына Анри. Ее муж, видимо, все знал, так как уехал в Австралию, оставив жену в Париже; она занялась бизнесом, преуспела и дала ребенку хорошее образование. Она была самостоятельна и скрытна; неясно, поддерживал ли Дюма какие-то контакты с ней и знал ли, что у него есть сын. Анри-то потом узнал, да и все узнали: он был как две капли воды похож на фотографии отца. (Первые снимки Дюма появились как раз в 1851 году: их сделал художник Алексис Гуэн в технике цветного стереоскопического дагеротипа.) У законного сына — сложная любовная история с Лидией Нессельроде, женой графа Дмитрия Нессельроде, сына министра иностранных дел России. Жила без мужа в Париже, развлекалась; Дюма-отец вспоминал, как сын привел его к ней в гости и она ему понравилась: «Я покинул этих прелестных и беспечных детей, моля бога влюбленных позаботиться о них». В марте 1851-го Нессельроде велел жене возвращаться в Москву, Александр-младший хотел ехать за ней, не было денег, с отцом занимали по 20, по 50 франков, чуть не побираясь. Собрали. Отец предупреждал: «Берегись русской полиции, она дьявольски груба и жестока…» Так ли это, сын не узнал — Нессельроде приказал остановить его на польской границе.
Выполняя «супружеский долг», Дюма написал с Маке инсценировки по отдельным частям «Монте-Кристо» — «Граф де Морсер» и «Вильфор», поставлены в «Амбигю» 1 апреля и 8 мая. Но от измены не удержался — сделал с Полем Мерисом пьесу «Застава Клиши» о побеге Наполеона с Эльбы, постановка 21 апреля в новом Национальном театре. Коллеги обвинили авторов в попытке подлизаться к президенту — его великий дядя произносил в пьесе речи о демократии, о которых ни один историк не слыхивал. Если вспомнить увещевания, с которыми Дюма обращался к президенту, то была попытка не подлизаться, а умолить не делать плохого, в точности как Жильбер, ставший лейб-медиком Людовика и пытающийся на него влиять. «Никогда еще у короля не было столько советчиков; каждый высказывал свое мнение вслух, на людях. Самые умеренные говорили: „Все очень просто“. Нетрудно заметить, что эту формулировку у нас употребляют, как правило, именно тогда, когда все очень сложно.
— Все очень просто, — говорили эти мудрецы, — для начала следует получить от Национального собрания санкцию, в которой оно нам, конечно, не откажет… Собрание объявит четко и ясно, что бунт — преступление, что народу негоже браться за оружие и проливать кровь, если у него есть депутаты, способные поведать королю обо всех его невзгодах, и король, способный вынести справедливый приговор. Вооруженный декларацией Национального собрания, полученной без большого труда, король не преминет по-отечески, то есть сурово, наказать парижан. Тогда тучи рассеются… и все пойдет, как шло от века».
В других кружках говорились иные речи, ораторы — они «принадлежали, бесспорно, к высшему сословию, и их белые руки и изысканные манеры выдавали то, что призвано было скрыть простонародное платье», — призывали:
«— Народ! Узнай правду! Тебе толкуют о политических и социальных правах, но стал ли ты счастливее с тех пор, как получил право выдвигать депутатов и благодаря их посредничеству участвовать в голосовании?.. Тебе нужны не фразы и максимы, изложенные на бумаге, тебе нужен хлеб… Кто даст тебе все это? Король решительный, умный, великодушный!»
Продолжаются беспорядки, Жильбер уговаривает короля что-нибудь делать, но тот уверен, что все нормально: побесятся и перестанут. Куда хуже его жена — не «мученица», как в «Ожерелье», а «властительница, в чьем сердце нежное и животворящее чувство любви потеснилось, дабы уступить место желчи — яду, который проник в ее кровь, потек по ее жилам».
«— Сердце у народа не злое, — продолжала Мария Антуанетта, — он просто сбился с пути. Он ненавидит нас оттого, что нас не знает; позволим же ему познакомиться с нами поближе… король накажет виновных, но по-отечески.
— Однако, — робко возразила принцесса де Ламбаль, — прежде чем решать, должны ли мы покарать народ, следовало бы, мне кажется, выяснить, способны ли мы с ним справиться.
Истина, сорвавшаяся с этих благородных уст, была встречена всеобщим криком осуждения.
— Способны ли мы с ним справиться?! Да ведь у нас есть швейцарцы!»
Король говорит королеве, что «народ прав», а вообще ему не хочется об этом думать — аппетит портится.
«— Сколько глупостей я натворил, сударыня, позволяя делать глупости другим. Я содействовал гонениям на философов, экономистов, ученых, писателей. Ах, боже мой! Ведь эти люди ничего не просили, кроме позволения любить меня.
— Да, да, я знаю, как вы рассуждаете, — сказала Мария Антуанетта, — вы человек осторожный, вы боитесь народа, как пес боится хозяина.