14 июля «Эмма» вернулась в Катанью, там Дюма ждало письмо от Гарибальди: надо купить оружия и красной ткани для рубашек. «Гарибальдиец в синей или белой рубашке — не гарибальдиец вовсе». Надо было найти в море Гарибальди и получить распоряжения насчет денег. 17-го отплыли, 18-го пересекли залив Мессина: «Город ждал бомбардировки с минуты на минуту и выглядел как умирающий человек…» Издали видели перестрелку между кораблями Гарибальди и неаполитанцев, 19-го сошлись у мыса Милаццо, Гарибальди дал бумагу к муниципалитету Палермо: открыть кредит на 100 тысяч франков; Дюма сказал, что хочет издавать в Палермо газету, и получил добро. Но в Палермо ему заявили, что бумажка ничего не значит: Гарибальди убьют — кто погасит кредит?
Гарибальди убит не был, а 20 июля разбил неаполитанцев при Милаццо и овладел всем островом. Он телеграфировал Дюма, чтобы тот взял кредит в банке, там его выдали, но только на 60 тысяч. Договорились: Дюма едет в Марсель за мушкетами и карабинами, другой человек — в Льеж за револьверами. 28 июля «Эмма» пришла в Мессину, там еще раз встретились с Гарибальди (он готовился к экспедиции на материк), оттуда Дюма с Эмили (беременной) 29 июля отплыл в Марсель на пассажирском пароходе — так быстрее. (В те дни на Сицилии произошло восстание крестьян против гарибальдийцев в деревне Бронте, 150 человек были казнены без суда. Он, разумеется, знал об этом. Но писать не стал.) 31-го пароход остановился в Неаполитанском заливе, прибежали люди, спрашивали, где Гарибальди, Дюма счел их провокаторами, отказался отвечать. Вот за какие пассажи в его путевых заметках (и мемуарах) над ним смеялись, вот что раздражало:
«— Ведь вы г-н Александр Дюма? — спросил один из них.
— К вашим услугам, — ответил я, — но с кем имею честь?
— Я офицер полиции…
— Я здесь под защитой французского флага, — сказал я, — и если вы собираетесь остановить меня…
— Остановить вас! Вас, автора „Корриколо“, „Сперонары“! Но, месье, мои дети изучают французский по вашим книгам! Остановить вас! Что за мысль!»
На следующий день — остановка в порту Папского государства Чивитавеккья, Дюма сойти на берег не позволили: он прогневал папу, опубликовав брошюру «Папа против Евангелий», в которой писал, что нехорошо наместнику Господа добиваться земной власти и денег, рассказал историю папства: убийства, прелюбодеяния, стяжательство. Не удалось установить, где она была опубликована впервые — до нас дошло неаполитанское издание 1861 года, где к основному тексту прилагались письма журналисту Артуру де ла Героньеру, автору брошюры «Папа и конгресс», призывавшей папу отказаться от светской власти, его антагонисту Дюпанлу, епископу Орлеанскому, и кардиналу Антонелли, секретарю Пия IX. Следствием этой брошюры, вероятно, стало то, что в 1863 году Пий включил романы Дюма в «Индекс запрещенных книг» и они там числятся до сих пор. Брошюру, совсем забытую, нашли в Италии в 1921 году, хотели переиздать, но Муссолини запретил. Во Франции она вышла в 1860 году и никого не заинтересовала. Элифас Леви: «Пусть Дюма напишет великолепную утопию или найдет удивительное решение религиозной проблеме — его открытия сочтут только забавным капризом романиста, и никто не примет их всерьез…»
4 августа высадились в Марселе, Эмили уехала к родителям, Дюма занялся покупками. Горман: «Он провел шесть приятных дней в роли собрата Гарибальди. Он надувался от важности, заказывая оружие и боеприпасы, и исчез так же стремительно, как прибыл». Как легко, играя словами, написать что-нибудь гадкое! «Надувался от важности» — а что, биограф видел, как он «надувался»? «Приятных дней» — откуда биограф знает, приятны они были или нет? «В роли собрата» — почему в роли, если его послали как армейского снабженца? «Исчез стремительно» — а что, если бы он «исчез постепенно», это говорило бы в его пользу? Сколько нужно было дней, столько и пробыл, сделал покупки и уехал. Шарль Гюго (сын Виктора): «Революция — его профессия… В Париже, Риме, Варшаве, Афинах, Палермо он по мере сил помогал патриотам, когда они оказывались в отчаянном положении. Он дает советы мимоходом, с видом человека, крайне занятого, и пусть люди поспешат ими воспользоваться, ибо до конца недели он должен сдать еще 25 томов». Доброжелательно, но с каким высокомерием! Отчего «мимоходом», если он посвятил итальянским делам несколько лет жизни? Да, человек шумный, много говорит о себе. Но вы почитайте, что он пишет о федерации и конфедерации, о тонкостях итальянской политики… Почему же «мимоходом»?