Выбрать главу

Сыну он казался чересчур беспокойным, но жизнь его, хоть и шумная, была, как обычно, размеренна. Писал «Сан-Феличе», давал статьи в «Газетку» — об Италии, о Гражданской войне в США. Линкольн прислал ему письмо: выражал признательность и просил книгу с автографом, чтобы продать на ярмарке в пользу раненых солдат: «Мы знаем, что не напрасно обращаемся к Вам, чье сердце и перо всегда служили человечности и милосердию». Линкольн также предлагал сделать пожертвование. Дюма прислал 100 книг вместо одной и мизерное пожертвование — 50 франков. Но подписку объявил, хотя и там собрали не много. По части организованной благотворительности он был скуп. Вот если бы Линкольн пришел к нему — тогда бы, наверное, отдал предпоследнюю (не последнюю) рубашку: современники свидетельствуют, что он давал деньги всякому человеку и всякой сволочи, какая не ленилась прийти и разжалобить его.

В марте Биго Префонтен, внук одного из тех, кто опознал беглого Людовика XVI, подал иск о клевете на деда. Суд первой инстанции 2 марта признал Дюма виновным: было две версии об участии Префонтена в том деле, а он привел одну. (Дюма обжаловал решение, и апелляционный суд в 1865 году вынес знаменательное решение: «Историк имеет право выбрать версию».) В апреле он ездил в Гавр на судостроительную выставку и писал о новом изобретении — непотопляемой спасательной шлюпке, вернувшись, дал объявление о найме секретаря — Гужон у него в Париже не работал, Вейо хотел уйти из-за проблем с оплатой. Пришел молодой безработный Бенжамен Пифто и сразу был принят. Пифто, «Дюма без пиджака» (1884): «Он незамедлительно усадил меня около себя и принялся диктовать для „Газетки“ статью о Шекспире, где, насколько помню, назвал его „наивысшим существом после Бога“… Вечером, отпуская меня до следующего дня, он вручил мне аванс из моей зарплаты, которая составляла 100–200 франков в месяц… Впрочем, мы никогда не заключали договора и не считали, кто кому сколько должен. Когда я говорил, что мне нужны деньги, он отвечал: „Возьмите сколько вам нужно“, и я брал сколько мне было необходимо». Обязанности Пифто: покупать утром что-нибудь к завтраку, принимать гостей, отвечать на письма и переписывать тексты, устраняя повторы и расставляя знаки препинания. По его словам, Дюма питал к нему «отцовскую привязанность» и он был «скорее другом, чем секретарем». «Он поддерживал меня во всем, и, когда он шел к кому-нибудь на ужин, я всегда шел с ним». Пифто перечислил тогдашний круг общения Дюма — он невелик: Шервиль, Ноэль и Поль Парфе, художник Гектор Монреаль; дочь приходила часто, сын — редко; дважды в неделю няня приводила внучку.

«Колосс телом и умом… широкое лицо, полные губы, курчавые волосы, очень развитые челюстные кости и светлая кожа; но эта экзотическая голова была освещена необычайно живыми голубыми глазами, которые казались кратерами вулкана разума, и все было смягчено излучением несказанной доброты… Наконец, во всем его лице, жестах, словах и действиях было что-то, от чего даже самый ненаблюдательный человек говорил себе: „Это — сила!“… Гордость была его излюбленным грехом. Во всем, что выходило из-под его пера, замечалось злоупотребление словом „я“. В разговоре этого было меньше. Он мало говорил о себе, но любил, когда другие говорили о нем с восхищением… Что касается философских взглядов, то, насколько мне известно, в то время он был атеист и материалист. Как-то раз кто-то за столом говорил о переселении души и иной жизни. „Душа! — сказал он. — Я в это не верю, так как иная жизнь бессмысленна“. „Почему?“ — возразил верующий. „Потому, — ответил Дюма, — что мы не помнили бы первую. Зачем мне возрождаться два раза, сто раз, если я не помню моих предыдущих существований и если нет связи одного с другим, если я не нахожу тех, кого знал и любил?“» (При этом был суеверен, носил амулеты, верил в приметы, хотя и утверждал обратное.) «Другим его грехом было женолюбие. Он старался демонстрировать любвеобильность, сравнивая себя с Шекспиром, Мольером, Байроном и т. д. Несмотря на свои 60 лет, кроме сожительницы, у него обычно бывало еще 3–4 женщины, выбранных наугад из тех многих, что писали ему».