Выборы не изгнали оппозицию из парламента, а дали ей большинство голосов. Особенно много избралось адвокатов-правозащитников. 29 июня собралось правительство, министр юстиции Шантело предлагал ввести чрезвычайное положение в Париже и крупных городах. 4 июля Полиньяк заикнулся об отставке, Карл отказал: нельзя уступать оппозиции. 10 июля архиепископ Парижский де Келен написал папе Пию VIII: во время правления Карла X все было так хорошо, духовенство приобрело собственности на 30 миллионов франков (это главный показатель того, что в стране все хорошо), но «благочестивое рвение и щедроты верующих встречают постоянное препятствие в виде сопротивления, которое оказывают правительству своеволие и уклоны периодической печати», и церковь просит папу побудить короля «обуздать своеволие прессы»; папа призвал короля «остановить, наконец, решительными мерами разрушительный поток». 21 июля Тьер в «Национальной» писал, что власть готовит переворот, 23-го предупредил, что народ — «не чернь в деревянных башмаках и с палками в руках, а образованные, рассудительные и заинтересованные в спокойствии классы» — будет сопротивляться, разумеется, исключительно законными средствами. 24-го Карл собрал за городом тайное совещание, подготовившее ряд указов, отменяющих конституцию. Первый отменял свободу печати: ни одно издание не могло выходить без правительственного разрешения, второй распускал палату, третий представлял новый избирательный закон, которым число избирателей сокращалось вчетверо. Время подходящее — на носу август, месяц отпусков, все на дачах — Орлеанский в Нейи, Лаффит в Брейтеле, Лафайет в Лагранже. Король тоже уехал в свою резиденцию Сен-Клу в 10 километрах от Парижа. Если вдруг что, Полиньяк сказал, что есть армия и он ничего не боится. 26-го, в понедельник, указы были опубликованы в правительственных газетах. «Жозеф, — сказал я, — подите в оружейную и принесите мое ружье и двести патронов двадцатого калибра!»
Он пошел к Белль, сказал, что поездка отменяется, поругались, побежал в Пале-Рояль, услыхал, что Орлеанский на даче. Разъяренные журналисты бегали по коридорам за чиновниками, пытаясь добиться комментариев, — глухо. «Бог располагает»: «В своих блужданиях он столкнулся с редактором „Национальной“, который бродил по городу с тем же настроением.
— Ну как? — спросил Самуил.
— Что „ну как“? — отвечал журналист. — Сами видите: народ бездействует. Ах! Я начинаю думать, что король с Полиньяком правы. Если Франция это стерпит — значит, она лучшего и не заслуживает».
Переворот задевал только средний класс: «он один был заинтересован в избирательном законе, уничтоженном указами, ему давали право голоса газеты, которым Карл X затыкал рты. Что касается сопротивления, то горожане о нем и не помышляли. Третье сословие заранее признало себя побежденным». Материально пострадала лишь пресса: «В офисе „Национальной“ Самуил обнаружил всех видных журналистов Парижа, занятых составлением заявления прессы, протестующей против насилия, которое собирались над ней учинить. Поставив подпись под протестом, г-н Кост из „Времени“ спросил, неужели они этим ограничатся, не пора ли от слов перейти к делу. Другие редакторы „Времени“, а также сотрудники „Трибуны“ поддержали г-на Коста, предложив попытаться поднять на борьбу мастеровых и студентов… Однако г-н Тьер возражал против каких бы то ни было насильственных действий. Не следует, утверждал он, выходить за пределы законности. В данную минуту положение оппозиции великолепно, с какой же стати от него отказываться? Надо дать стране время подумать и сделать выбор между монархией, разорвавшей Хартию, и оппозицией, поддерживающей закон. Совесть нации скажет свое слово, страна не пойдет за королем, и вот тогда вся сила окажется на стороне оппозиции, она предпримет против монархии все, что посчитает нужным, и преуспеет. А в данный момент оппозиция одинока — что она может сделать? Только без пользы скомпрометировать себя… Разве у нее есть пушки? Где ее армия? Народ не станет вмешиваться в эту распрю». (Тем не менее Тьер был одним из трех редакторов газет, которые решили выйти назавтра, нарушив указ.)