Через несколько дней Нерваль сообщил Маке, что Дюма сам прочел пьесу перед Лакруа и тот взялся «немножко поправить». Но по какой-то причине Лакруа опять не смог, и Дюма все сделал сам. Нерваль — Маке, 7 декабря: «Дорогой друг, Дюма переписал всю пьесу — в соответствии с твоим замыслом, конечно; пойдет под твоим именем. Пьеса принята, нравится всем… Завтра я представлю тебя Дюма…» Встретились, Маке со всем согласился, переименовали пьесу в «Батильду»; ее поставили 14 января 1839 года в «Ренессансе» с Идой в главной роли (это и была выгода Дюма — денег он не взял), успеха не случилось, провала тоже. Дюма тотчас об этом забыл. «Ренессанс» его не устраивал — видно, что второго Французского театра не получается, надо писать для настоящего. Несколько лет назад драматург Леон Лери (псевдоним «Брунсвик») принес ему на правку комедию, он тогда не смог ничего сделать, теперь надумал; получился водевиль «Мадемуазель де Бель-Иль»: 1726 год, герцог и его любовница решили завести себе других возлюбленных, вещь безобидная, забавная. 2 апреля 1839 года Французский театр ее поставил с громадным успехом, даром что семнадцатилетнюю героиню играла пенсионерка мадемуазель Марс. Жюль Сандо, «Парижское обозрение»: «Живая, энергичная, нежная, добрая вещь…» Это самая коммерчески удачная пьеса Дюма: она не сходила со сцены до 1916 года.
10 апреля — «Алхимик» в «Ренессансе», успех слабенький, Франсуа Боннер в «Парижском обозрении» назвал плагиатом; 16 апреля «Лео Бурхарт» в «Порт-Сен-Мартене», тоже ничего хорошего. От досады между друзьями начались денежные разборки, Нерваль обвинял Дюма почти что в краже. При этом денег у Дюма по-прежнему не было. Их у него не было никогда, причем понять, куда он их девал, учитывая постоянное наличие заработка, трудно. Он ни во что особенное не инвестировал, не пил, не играл, не покупал любовницам карет, просто «жил на широкую ногу»: содержал «секретарей», давал в долг, сам опаздывал с платежами и платил проценты, покупал массу одежды, мебели, безделушек. Странно: ведь он был такой «правильный» во всем, что касалось работы, и юность провел бедно, и цену деньгам знал. Но не всякая черта характера поддается объяснению. Сейчас с деньгами было так плохо — еще и расточительность Иды, — что он взял крупную сумму у Доманжа под залог авторских прав. Договорился с «Веком» (там платили не лучше, чем в «Прессе», но с ними он лучше ладил) и издательством «Дюмон», что будет все написанное в прозе отдавать им, книжная публикация после газетной. Это была кабала. Год он никуда не ездил, сидел взаперти и писал. Он привык к дисциплине, но работать совсем уж из-под палки получалось неважно, тексты выходили несамостоятельные (он так и не научился придумывать сюжеты): «Отон-лучник» по мотивам сказания о Лоэнгрине, «Монсеньор Гастон де Феб, или История о демоне на службе у сира де Караса» — на основе «Хроник» Фруассара, «Педро Жестокий» — по испанским хроникам, «Дон Мартинш де Фрейтас» — по португальским. Он хотел защищать авторские права французов, но чужих соблюдать не собирался; он открыл новую жилу — авторизованные переводы. Живший в Париже неаполитанец Пьер Анжело Фиорентино посоветовал ему перевести книгу Уго Фосколо «Последние письма Джакомо Ортиса» (трагическая любовная история конца XVIII века) — вышла повесть «Жак Ортис», подписанная «А. Дюма»… А что? Тогда все так делали.
Считается, что вольным переводом какого-то английского текста являются и «Приключения Джона Дэвиса», роман о британском моряке, который везде побывал, видел Байрона, турецкого султана, албанского пашу. Англичанин Джон Дэвис, сын моряка, жил в Париже, и позднее Дюма был с ним знаком и публиковал в своих газетах его переводы, но тот это Дэвис или не тот, так и не установили. Текст выглядит неоконченным, будто автор прервался или переводчику надоело; поскольку в его самостоятельности есть сомнения, судить о качестве трудно, но отдельные сцены не мог не написать именно Дюма: «У ворот красовалась новая выставка голов. Одна из них была, как видно, недавно отрублена, и кровь медленно капала на плечо женщины, которая сидела у подножия столба. Эта несчастная была почти нагая и прикрывалась только своими длинными волосами. Она сидела, положив лицо на колени, а руки на голову. У ног ее валялись два ребенка, по-видимому, близнецы. Несмотря на шум нашего поезда, она даже не взглянула на нас, так глубоко было ее горе, так чужд был ей весь мир. Али посмотрел на нее с абсолютным равнодушием, как на суку с щенятами…» «Век» ужаснулся такой «чернухе» и не взял; напечатало «Парижское обозрение».