Дальше идет необыкновенный фрагмент, на который обратили внимание лишь современные литературоведы, — сочетающий в себе флоберовский «контрапункт» и считающийся изобретением XX века «поток сознания». Бюва на работе вписывает книги в каталог — а мысли его спешат, путаются: «—„Требник влюбленных“, издано в Льеже, в 1712 году, у… имени издателя нет. Ах, Боже мой! Опять нагие фигуры! Ну какое удовольствие могут находить христиане в чтении подобных книг? Куда лучше было бы приказать сжечь их на Гревской площади рукою палача! Рукою палача! Брр! Какое ужасное слово я сказал?! Я! Но кем же тогда может быть этот принц де Листне, заставляющий меня переписывать подобные вещи? Ну, хватит, хватит, сейчас речь не об этом, это не мое дело… Как приятно писать на пергаменте! Перо скользит как по шелку, хвостики у букв тонкие, толстые черточки жирные… „Анжелика, или Тайные удовольствия“, с гравюрами, да еще с какими… А ведь через несколько дней мы увидим на границе эти переписанные мною и призывающие к возмущению письма… Ну вот, я пишу „Байонна“ вместо „Лондон“, „Франция“ вместо „Англия“. Ах, проклятый принц! Пусть тебя арестуют, повесят, четвертуют! Но если его схватят и он меня выдаст?! … „Биби, или Неизданные мемуары спаниеля мадемуазель Шанмеле“. Вот это, наверное, очень интересная книга… „Заговор господина де Сен-Мара…“ Черт возьми! Я слышал об этой истории. Это был блестящий придворный, находящийся в переписке с Испанией… Проклятая Испания, вечно ей надо вмешиваться в наши дела! „Заговор господина де Сен-Мара с приложением достоверного описания казни господина де Ту, осужденного за сокрытие преступления“. „За сокрытие“!.. А-а-ах!.. Закон ясно говорит: тот, кто покрывает преступника, является сообщником. Таким образом, я, например, сообщник принца де Листне, и если его обезглавят, то и меня вместе с ним. Нет, точнее, меня повесят, поскольку я не дворянин… Повесят! Нет, это невозможно… К тому же я решился — я во всем признаюсь… Но если я признаюсь, я доносчик… Доносчик! Какая гадость! Но быть повешенным… О-о-ох!..»
Истерзанный страхом, не помышляющий о награде, Бюва доложил начальству — аббату Дюбуа, лицемерному мерзавцу, неофициальному министру иностранных дел; тот его арестовал, грозит засадить в Бастилию, докладывает о заговоре герцогу. Бюва сообщают, что герцог хочет его наградить — погасить долг по зарплате. «Но, значит, регент — прекрасный человек. Подумать только, что нашлись гнусные негодяи, которые вступили в заговор против него, против человека, который дал мне слово, что распорядится выплатить мне задолженность! Да, эти люди, сударь, заслуживают, чтобы их повесили, колесовали, четвертовали, сожгли заживо!» Бюва приходит домой и узнает, что погубил возлюбленного Батильды; в отчаянии тащится на работу, надеясь, что хоть зарплату дадут, но Дюбуа вышвыривает его, приказав избить до смерти, если еще покажется. Взяли Арманталя, Батильда добивается встречи с герцогом, тот, разжалобившись, как Николай I перед Луизой, дает указание обвенчать влюбленных и помиловать Арманталя, а Бюва возвращают в библиотеку и выплачивают ему долг. Почему Дюма написал финал так, а не по своему обычаю — венчая окровавленной головой? С нестандартным героем, с новаторскими приемами, с трагическим финалом — ах, какая бы вещь получилась… Может, потому, что мысль о добром короле его в ту пору захватила, может, научил успех «Поля Джонса». Не любит публика плохих концов.