И я отмираю — лечу, подхваченная крыльями синей вьюги, ликуя от победы и плача от боли, что моя любовь так и осталась недосказанной.
Счастье и горечь. Улыбка и слезы. Легкость и тяжесть. В этом снежном хаотичном вихре таких противоречивых, но понятных эмоций я срываю сине-голубую, пропитанную ядовитым аконитом юбку, как еще один этап своей жизни. Как еще один урок.
И замираю в арабеске. Вместе с музыкой. Вместе с моей оборванной на полуслове любовью.
Я вновь снимаю сценическую маску. Кривлюсь от боли. Душевной и физической. По щекам текут слезы. Моя душа, задетая воспоминаниями, плачет. Но это хорошие слезы. Слезы катарсиса. Это хорошая боль — она укрепляет мою решительность. Мои силы. Мою веру в себя.
Мгновение, и музыка зажурчала, заюлилась оттаявшим ручьем, защебетала в высоком регистре, копируя пение птиц.
Весна. Еще одно время года. Рассвет после холодной зимы. Возрождение. Новое начало.
И я, превозмогая боль, становлюсь на пуанты. В таком положении я пробуду долго. Начинается самое сложное. Эту партию я взяла у Сильфиды. Вся весна танцуется на пальцах. Чтобы передать воздушность образа. Но я улыбаюсь — какая разница, я уже все равно не чувствую ступней. Раны будем зализывать позже.
Я взмываю в небо птицей. Леким пером. Нежно-фиолетовыми лепестками крокуса — первыми вестниками весны — и розовой чайной розы.
Передаю движение души — души, ставшей зримой. Принявшей материальную оболочку. Я скольжу по сцене, попирая законы притяжения.
Движение льется. Словно я его только что придумала. Движения мягкие, как ручей, и летучие, как воздух. В этом особенность моей природной пластики.
Мои пуанты не слышны. И это еще один плюс легким “Гейнорам”.
Калейдоскоп нежности и грации, переливающийся и вплетающийся в струны Вивальди. И я вновь рисую телом очередные штрихи на картине своей жизни. Теперь они порхают крыльями бабочки. Легкие и воздушные.
Замираю в летучем арабеске и смотрю на Нолона. Я принимаю новое начало. Душа больше не плачет. Она летит. Взмывает высоко в небо, голубое, как глаза Нолона.
Лечу в воздухе и зависаю над водой. Вместе с ним. Я ему улыбаюсь. И он меня понимает. Растягивает губы в ответ в секундной усмешке.
Но это не конец танца. Это только еще один жизненный этап. За ним будет следующий. И такова жизнь. Она спиралью нанизывает время. На паузу нет времени, иначе я останусь за бортом этого цикла. Несмотря на горечь, я бы не отказалась от этих этапов и эмоций, пережитых в них. Не испугалась бы боли.
Я легким ветром кружусь к основанию сцены и, снимая с себя последний слой, последнюю юбку, замираю в алясгоне.
Завершение. Кода. Заключительная часть.
Я поворачиваюсь к залу в белом платье, сотканном из сотни лепестков роз. Но это не подвенечное платье.
Белый цвет, как совокупность всех цветов радуги. Как совокупность четырех времен года. Как Абсолют Природы. Абсолют ее Чистоты.
И я начинаю свое фуэте.
“Найди свою точку”, - мелькает в голове, и я уже знаю своего Зрителя. Я смотрю на Андерсона. И он меня понимает. Не отводит глаз.
Все четыре времени года в компиляции одной завершающей минуты. Как венец торжества Природы. Я и есть сама Природа в этом вихре смены сезонов. Я и есть само Время, дающее толчок к каждому этапу, каждому переходу. Весна-Лето-Осень-Зима. Весна-Лето-Осень-Зима. И так по кругу снова и снова. Опять и опять. Тридцать два оборота.
А над всем этим незыблемой точкой яркие неземные глаза Нолона, который помогает мне держать равновесие.
Музыка обрывается. Я останавливаюсь. Зал замирает. Мне и свободно, и страшно одновременно.
Свободно — потому что я до конца отпустила прошлое. Страшно — потому что стою на пороге будущего. Неизвестного. Как прыжок вниз с вертолета. Как очередной виток жизненной спирали.
Я вновь смотрю на Нолона. Я не знаю, что нас ждет дальше. Но я знаю одно — я готова нырнуть в новые четыре времени года. В новые этапы. И я знаю — они будут другими.
Глава 34.
После фуэте у меня все еще немного кружилась голова, но я стояла на сцене, слышала громкие овации, ловила вспышки камер и улыбалась, восстанавливая дыхание.
Все плохое — страх, трудности, волнение, вредительство и боль — отошли на второй план.
Сердце учащенно билось, но радовалась я не признанию публики, а тому, что у меня получилось рассказать свою историю в танце. Получилось донести до зрителей правду, и они ее приняли. Получилось передать свой посыл Нолону, который тоже хлопал и улыбался, наблюдая за мной и моим успехом.
Кланяясь в реверансе, я ловила себя на мысли, что жизнь — странная штука, и каким-то непостижимым для меня образом она осуществила мою мечту — так или иначе, но мне удалось стать прима-балериной, пусть и на одно выступление.