Мы видим лишь то, чего нельзя не заметить - всадников на лошадях, милосердно одетых в ватные латы, и потешно наряженных пеших. Сверху они напоминают оживший набор оловянных солдатиков. Тем более что их оружие - крылатые бандерильи и пики с бантами - выглядит игрушечным.
Самый невзрачный в этой компании - виновник происходящего. Не больше коровы, он выглядит не умнее ее. Лишь вдоволь упившись пестрой параферналией корриды, вы начинаете уважать компактную, как в 16-циллиндровом «Ягуаре», мощь быка. Равно далекий хищникам и травоядным, он передвигается неумолимо, как грозовая туча, видом напоминая стихию, духом - самурая. Чтобы он ни делал - невозмутимо пережидал атаку или безоглядно бросался на врага, ярость в нем кипит, как свинец на горелке. Собаки нападают стаей, кошки - из-за угла, но бык - всегда в центре событий. Завоевав наше внимание, он постепенно подчиняет себе всех, превращая мучителей в свиту.
Только тот бык, который утвердился в царст венном статусе, заслуживает право на поединок. I Прежде чем сразиться с быком, человек должен { признать в нем равную себе личность. Как и мы,* бык не может избежать смерти, но, как и мы, он [ волен выбрать виражи, ведущие к ней. Коррида - та же дуэль, где джентльмен не* скрестит шпаги со слугой, ибо подневольный че-I ловек лишен достоинств свободного. Равноправ* ным соперником быка делает свобода воли, а не Е тупая сила - никому ведь не придет в голову I драться с трактором.
Животными, впрочем, тоже можно управ-| лять - как лошадью. Их можно стричь, как '• овец, доить, как корову, есть, как свиней, и раз-J водить, как кроликов. Однако высшее предназ-I начение зверя состоит в том, чтобы с ним сра-I жаться. Все наши битвы - междоусобицы, кор-[ рида - война миров.
Бык таинственен и непредсказуем, как при-: рода, которую он воплощает. Это - та же при-| рода, что заключена в нас. Чтобы верно понять! смысл поединка, представим себе, что бык -; это рак, с которым надо бороться не в больнич• ной койке, а на безжалостно залитой солнцем '. арене. Сражаясь с быком, мы сводим счеты со своим • прошлым. Бык - это зверь, которым был чело-: чек. Чтобы мы об этом не забывали, на арену вы• ходит тореро. •
Если угодно, матадор - это антибык: предел рафинированной цивилизации. С трибуны он выглядит аккуратной шахматной фигуркой. Сложный и дорогой наряд, доносящий до нас моду прекрасного просветительского века, символизирует красоту и порядок. Узорчатый жилет, белые чулки, тугие панталоны - от золотого шитья на матадоре нет живого места. Так выглядел Грибоедов в парадном мундире посланника. По песку, конечно, лучше бы бегать в трусах и кроссовках, но именно неуместность костюма оправдывает его старомодную роскошь. Мы не требуем фрака от футболиста, однако ждем его от гробовщика. Мистерия убийства достойна торжественных одежд. К тому же матадору должно быть не удобно, а страшно.
На арену матадор выходит не спеша, давая себя разглядеть и собою насладиться. Все мужчины ему завидуют, все женщины его любят. Он - избранник человеческого рода, честь которого ему предстоит защищать. Матадор должен показать, чего стоит невооруженный наганом разум, когда он остается наедине с природой.
В такой перспективе коррида не имеет ничего общего со спортом - она глубже его. Говоря проще, коррида нас пугает. Как романы Достоевского, она не может обойтись без убийства. 1авромахия - это искусство парадной смер-j ти. Без нее матадорские фуэте теряют смысл,* как ласки без оргазма. Только смерть, наделяя! инфернальной глубиной карнавальные шалос-j ти, придает корриде вес и значение. Но неуклю-I жее убийство - позорная казнь. Нет ничего; страшнее неумелого палача. Мучая зрителей I больше быка, он тычет врага, пока тот не исте-I чет кровью, освободив нас от зрелища своих ' страданий. Бедная коррида, которой часто до* вольствуются в Латинской Америке, не имеет [ право на существование. Как всякая нищета, она* унижает не только тех, кто от нее страдает. Удав-I шуюся корриду должен завершать удар, оправ-I дывающий смерть.
Вы догадываетесь о том, что дело подходит | к концу по аскетической серьезности происхо-[ дящего. На арене прекращается многолюдная ', суета. Кончилось время опасных игр. Сорвав j овации, матадор уже показал себя, но лишь по-1 следнее испытание делает его достойным сво-; ей профессии. До сих пор он пленял выучкой, I мастерством и смелостью, теперь он должен | проявить характер. Отбросив эффектные по-; зы, забыв о себе и зрителях, он стоит, как вко-I /юченный, вызывая быка на атаку.
Бык не выдерживает первым. Нагнув рога, он бросается в бой со стремительностью ядра и********* ©» а»** 0 ф # ж* е в»* «в 9 ж «в» # в* # amp;» %* ж %» ® ®*** А «инерцией поезда. Сдержать этот приступ может лишь то, что сделало нас царем природы: воля и интуиция. Первая нужна, чтобы не дрогнуть, дожидаясь нужного момента, вторая - чтобы выбрать его. В это единственное мгновение матадор должен нанести удар в уязвимое место, размером не больше яблока.
В момент высшей сосредоточенности все движения приобретают обманчивую замедленность. Кажется, что матадор остановил время. Вошедшая до рукояти шпага убивает быка раньше, чем он об этом узнает. Продолжая порыв, туша еще несется вперед, но это уже не крылатый порыв, а судорога трупа. Бой завершился смертью одного и победой обоих.
Трудно спорить с теми, кто считает корриду варварским зрелищем. Живая окаменелость, коррида - машина времени, переносящая к заре мира, когда люди боролись за существование не с собой, а с другими. Возвращаясь в эту героическую эпоху, коррида обнажает корни жизни и оголяет провода страсти. Поэтому я всем советую побывать на корриде, хотя далеко не каждому стоит на нее возвращаться.
Я, например, не собираюсь. Дело не в том, что мне больно смотреть на быка. Я даже не против поменяться с ним местами, чтобы умереть легко и разом, как перегоревшая лампоч• ка. Мне не жалко рожденного для этого часа быка. Он уходит в разгаре сил, красоты и ярости, сполна прожив свою жизнь. У быка не осталось дел и долгов, и шпага принесет ему меньше мучений, чем старость.
Мне, повторяю, не жалко быка. И на корриду я не пойду, сочувствуя не ему, а матадору.
Каждый убийца наследует карму своей жертвы, и я слишком давно живу, чтобы выяснять отношения с природой. Ее голос звучит во мне все слабее. Мне б его не глушить, а расслышать. •
ПОЧТИ ПО БЕККЕТУ
двадцать лет я решил жениться. Как водится, одна крайность повлекла за собой другую. В поисках заработка я оказался в пожарной охране, где на протяжении двух лет проводил каждые четвертые сутки.
Примостившаяся у заводского забора, наша пожарка состояла из двух комнат без окон. В первой помещался неработающий телевизор, во второй - стол для игры в домино. Вдоль стен тянулись топчаны, но я предпочитал жить в гараже вместе с нарядной пожарной машиной. Воздух там был холодней и чище.
Зимой я бинтовал поясницу шарфом, надевал кирзовые сапоги, застегивал пальто, поглубже нахлобучивал ушанку и укладывался читать на санитарные носилки, украденные с машины «скорой помощи», которую выпускал охраняемый нами завод, когда ему хватало деталей.
Даже в Новый год я предпочитал мороз коллегам и жалел только о том, что приходи'. лось снимать варежки, чтобы переворачивать; страницы. Но и в таком виде я превосходил остальных; нормальностью. Я приходил сюда из дома и на ] время. Им идти было некуда - пожарка не заме-I няла дом, а была им. Я рвался наружу, они -: внутрь. Их нельзя было прогнать с работы, и когда кончалась смена, они прятались в сортире, чтобы провести лишний час в тепле и уюте. Разумеется, все они были безнадежными алкоголиками, но я так и не понял, была ли водка причиной их жизни или ее следствием.
Все это напоминало Беккета. Нас окружали либо сломанные, либо лишние вещи, но каждая из них играла свою роль в этой драме абсурда. Полоумный телевизор, например, говорил, но не показывал. Физический недостаток придавал аппарату неожиданную значительность, которой решительно недоставало его программам. Поскольку природа телевизионного текста не терпит описательное™, мои пожарные компенсировали слепоту экрана воображением. Это придавало пикантность даже дневнику социалистического соревнования. Пытаясь внести лепту в общий досуг, я починил телевизор - попросту повернул ручку яркости. К следующей смене ее оторвали с мясом, а я научился обходиться без топчана. Товарищи мои тоже редко им пользовались. Они проводили ночи там, где их оставляло ". вакхическое вдохновение - в шкафу, на полу или • за столом, который считался самым ценным* предметом обстановки. За ним даже не ели. За-; стеленный свежей газетой стол был полем боя.»