Домино - бесстрастная, как азбука Морзе, t вязь точек, призывающих к сухому союзу про-; долговатые костяшки. Втыкаясь штепселем в ро- «зетку, домино ветвится, не принося плодов. Вы-; сокая в своей бескорыстности игра шла без де-; нег и прерывалась только измождением, вызы-* вая попутно такие чувства, какие в нас будят са-; мые темные страсти тела и самые светлые души. «
Подобно многим культам, связанным с покло-; нением козлу, домино разыгрывает мистерию • любви, но - однополой. Этим оно отличается от I карт, где жовиальная кутерьма дам, королей и ва-; летов напоминает о свальном грехе, а иногда и ве- «дет к нему, что случается в покере с раздеванием. I
Если карты - схема жизни, то домино - ее* перверсия. Именно потому оно так тесно вписы- " валось в устройство пожарной службы.
Путь сюда вел в обход всякой нормы. В отли- • чие от монастыря, тюрьмы и казармы здешняя мужественность не допускала исключений. Опустившиеся мужчины, как ангелы, теряют способ-* ность грешить. Они скорее боятся женщин, чем; мечтают о них. Из желанного объекта обладания I женщина становится источником карательной; власти - продавщицей, санитаркой, вахтером. Истребив женское начало, пожарные создали { безоговорочно импотентный пейзаж, в котором I не осталось место природе. Они так мало ждали* от окружающего, что тому не удавалось им в этом отказать. Лучше всего эту уникальную ситуацию описывает фраза того же Беккета. Его поселившийся под перевернутой лодкой герой признается читателю:
«Что же касается моих потребностей, - говорит он, - они сократились до моих размеров, а с точки зрения содержания сделались столь утонченными, что всякая мысль о помощи исключалась».
Ни перед чем не останавливаясь, пожарные добились того, что алкоголь вытравил из них все инстинкты, кроме самосохранения, заставлявшего их сдавать бутылки. Борясь с плотью, они искореняли ее в себе самыми изобретательными способами.
Помимо очевидного, в дело шел очищенный на сверлильном станке клей БФ, разведенная зубная паста, хлеб, пропитанный гуталином, вымоченное в тормозной жидкости полотенце и, конечно, политура. В морозные дни ею поливали подвешенный ломик; посторонние примеси примерзали к железу, повышая градус того, что стекало.
Глядя на меня с высоты своего изощренного опыта, они делились бесстрашной мудростью:
- Вас, студентов, пугают метиловым спиртом.* Вам говорят, что от него слепнут. Но ведь не все!*
Освободившись от того, что мешало домино» и выпивке, пожарные ненавидели все живое и I истребляли его повсюду, где оно еще встреча- • лось. Саженец березы поливали кипятком. На • куст сирени, чудом пробившийся сквозь колю-» чую проволоку заводской ограды, ушел послед-» ний огнетушитель. Что касается клумбы с Те- I решковой, то на нее мочились до тех пор, пока; завядшие гвоздики не исказили черты героини • на цветочном портрете.»
Презирая естественное, пожарные млели от • механической жизни и с завистью глядели на ' конвейер, позволявший размножаться, не разде-* ваясь. Привыкнув спать одетыми, они месяцами» не снимали штанов. Наше форменное галифе, в* котором я из хитроумия ходил сдавать экзаме- • ны, надежно укрывало пожарных от тела. Оно I претило им, как всякая органика, не смиренная* бутылкой.
Еда у них считалась естественным отправлени- I ем, и ей доставался метаболический минимум вни- • мания. Выпивая без закуски (чтобы сильнее стукнуло), пожарные ели по одиночке, стоя от отвра-; щения. Отдавая предпоследнюю дань природе,**#»*»***%№*авФФЭй®*в****#»**!й» #*»*«?**# amp;?************** они пользовались самым компактным продуктом - плавлеными сырками. Трех штук хватало на весь день.
Труднее всего пожарное ремесло давалось начальнику караула. Он вел журнал происшествий, отсутствие которых ежедневно скреплялось подписью. Толстая амбарная книга считалась символом власти и хранилась в столе рядом с домино. Так продолжалось до тех пор, пока как-то ночью нас не навестило начальство, сдуру затеявшее проверку. Сигнал тревоги поднял на ноги только меня - остальные не стали беспокоиться. На память о себе гости оставили лаконичную надпись: «Караул пьян, завод беззащитен».
Утром выяснилось, что стереть пятно с нашей репутации не было никакой возможности, ибо все страницы книги были тщательно пронумерованы. Журнал бросили в выгребную яму, что значительно упростило пожарное дело всем, кроме меня.
Как самый молодой и по их меркам непьющий, я по-прежнему был топорником и работал с рукавом, который профаны называют брандспойтом. Один конец этого брезентового хобота накручивался на гидрант, другой* следовало держать, пропустив по спине, широко расставленными руками. Водяная струя, нагнетаемая насосом пожарной машины, способна развить давление в 12 атмосфер и перерубить тлеющую балку, не говоря о человеке. i
С ее силой я познакомился на практике, когда «дежурил в лакокрасочном цехе. Зачитавшись:. Гончаровым, я не сразу обнаружил возгорание, а • когда мне на него недвусмысленно указали, поторопился направить рукав на потолок, но попал в; сварщиков. С лесов они послетали, как утки в тире. В результате огонь залили из ведра, и только; после того, когда меня удалили с территории.
Несмотря на фиаско, я не разлюбил пожарных " и любуюсь их работой каждый раз, когда представится случай. Боясь накликать беду, я не берусь назвать пожар красивым. Скорее он прекрасен в своей смертоносности, как всякий парад стихий. Живя по другим правилам, огонь подчиняет своей астральной природе нашу трезвую физику. Огненные языки подражают зыбкой архитектуре сна. Огонь творит наоборот - не создавая, а уничтожая. Он расплетает ткань бытия, завершая ее существование величественным фейерверком.
Впрочем, огонь был не причиной, а поводом нашего пребывания на работе. Окончательно • это выяснилось, когда завод сгорел, пока я был в отпуске. Рабочим удалось спасти в дым пьяных пожарных, но больше я их никогда не видел, только во сне, хотя и наяву думал о них чаще, чем о тех, кто достоин вроде большего внимания.
ЧЕСУЧА И РОГОЖА
- А правда, что все журналисты мечтают написать роман? - Нет, - солгал я. «Компромисс»
всегда верил в коммунизм больше власти, которая его исповедовала. Не разделяя догматы собственной религии, она забыла мистерию труда и свирепо наказывала всех, кто хотел хорошо работать. Например - До-влатова. Родина мешала ему заниматься тем, что было полезно обоим. Собственно, только поэтому все мы и перебрались через океан. Нашей американской мечтой был, однако, не дом с лужайкой, а по-прежнему субботник: «свободный труд свободно собравшихся людей». Более того, нам удалось добиться своего. Мы построили коммунизм в одной отдельно взятой газете, которая продержалась дольше Парижской коммуны и сделала нас всех счастливыми.*»«» amp;*»Ф» amp;»# amp;#Й»*Жй amp;»*»#«®»«3*® amp;®®«|»®*Ж*|9®»8*«»'«
Как и в другом - большом - мире, капита-. лизм, конечно, одержал победу над коммуниз-» мом, но не раньше, чем у нас кончились деньги.? За год «Новый американец» заработал 240 ты-* сяч долларов, а потратил 250. И никто так и не» придумал, как эти нехитрые цифры поменять* местами. •
Теперь, четверть века спустя, историки Тре- • тьей волны считают цыплят по осени и потро- I шат подшивку «Нового американца», чтобы най- • ти ему объяснение. По-моему - напрасно. Газе-* та, как радуга, не оставляет следов. Она вся про-; цесс, а не результат, сплошная сердечная суета, «воспоминание, не требующее документа. Так бы- t ло, вот и слава Богу.;
Довлатов не помещался в газете, но она ему» нравилась. Иначе и быть не могло. Газета была* порталом советской литературы, ее пропилея- J ми и проходным двором. Другого пути в офи- I циальную словесность не существовало, и Сер-* гей принимал это как должное. В поисках слу-* чайного заработка и приблизительного стату-* са, Довлатов служил в самых причудливых из- «даниях. Судя по его рассказам, он был королем I многотиражек. В это, конечно, легко поверить, потому что Сергей умел любую халтуру украсить ловкой художественной деталью. Например такой. I Когда знаменитый джазовый пианист Оска,* Питерсон чудом оказался в Таллине и даже вы «ступил там, Сергей написал на концерт газетнук* рецензию, которая заканчивалась на верхней -I хемингуэевской - ноте:* «Я хлопал так, что у мсхы остановились но; вые часы».* Тридцать лет спустя мой коллега и тоже боль I шой любитель джаза Андрей Загданский принес I в студию запись того самого таллинского кон* церта Оскара Питерсона - 17 ноября 1974 года.! Мы пустили запись в эфир, предупредив, что в* овации, которые то и дело прерывают музыку,* вплелись и довлатовские аплодисменты.