Бубна в сундуке не оказалось, но на самом дне обнаружилась старая книга. «Наверное, отца Тэмулгэна», – с удивлением подумала Такун. Она никогда не видела, чтобы Тхока читала, хотя слушать любила. Книга была странной: старая, толстая, потрепанная, в синей обложке, не похожая на те, что ходили по Краю, передавались из рук в руки. «Ладно, пусть лежит», – подумала Такун, не припомнив никого, кому можно было бы подарить ее на память о Тхоке. Разве что Эркену… «А что? Эркен, наверное, будет рад, он сказитель и читать, поди, любит, должен любить», – она пролистала страницы, мелкие буквы разбегались по ним, как муравьи из потревоженного муравейника, но одна картинка вдруг зацепила ее взгляд. Такун раскрыла книгу и вгляделась.
Во всю страницу была нарисована сосна зимой, а на одной из верхних веток стояла, раскинув руки, девушка в легком летнем платье. И сердце Такун заколотилось, как заяц в силках: она узнала Джалар. Это ее платье, в нем она была на том сходе, в нем бежала из Дома Рыси… куда? Где ее девочка, в каком лесу? А если…
Нет, Джалар жива. Она жива, жива, жива, неужели мать не почувствовала бы, если бы что-то случилось с ней, с ее малышкой? Тэмулгэн ищет ее, и он ее найдет, вернет домой. Он же лучший охотник Края, что бы ни говорил дурак Мадран и его прихвостни! «Нет же, нет, нельзя домой, дом не дом больше, опасно здесь, свои убьют, я знаю, я чую, как зверь лесной, – билось в ее голове, – ах, Тхока, как могла ты оставить нас в такой час!» Такун подняла книгу. Снова начала листать, но картинку с дочерью на сосне не находила. Зато наткнулась на другую: темная комната, неопрятный стол посреди, на столе – туесок с булсой, кусочек масла, за столом – толстая Неске, тянет руку к гостинцу, а напротив нее – она, Такун. Та самая ночь, которую она хотела забыть!
Такун захлопнула книгу и отшвырнула от себя. Что все это значит?
Она присела на лавку, бросив разбирать сундук, подняла книгу и снова стала листать страницу за страницей, медленно и внимательно, но ничего не нашла, ни одной картинки, только буквы-муравьи разбегались по желтоватому бумажному полю. Такун охватило отчаянное бессилие. Она упала на кровать и забылась странным тяжелым сном, больше похожим на обморок.
Ей снилась старуха. Высокая старуха в темном плаще. У нее было страшное лицо, все в шрамах от недавних ожогов. Единственный глаз смотрел на Такун насмешливо, будто старуха знала про нее что-то постыдное, тайное. А потом вдруг заговорила, не открывая рта, но Такун точно знала, что говорит именно старуха, и будто даже голос был ей знаком: «Вот уж удружила так удружила, такую брешь в полотне пробила, давно я ее жду, за дочкой твоей иду». Обернулась рысью, обернулась уткой, обернулась лосем, щукой и уплыла. Такун вскрикнула и проснулась. Вытерла ладонью вспотевший лоб. Ладонь была жесткая, шершавая. А потом обхватила себя за плечи, закачалась, завыла. И не было никого в целом свете, чтобы ее успокоить, утешить.
Долгая осень, близкая зима
Джалар собрала в подол платья кедровые шишки и перенесла в дупло, прикрыла сухой хвоей. Надо спрятать получше свое хранилище. Она устроила себе дом на дереве: веревкой подняла четыре крепкие длинные палки, связала их квадратом, положила как раму на две толстые ветки. Наломала веток потоньше и сплела пол. Получилась площадка, на которой можно было вытянуться во весь рост, не боясь упасть во сне. Над площадкой крышей нависала густая хвоя. От сильных дождей, конечно, не спасет, но все-таки укрытие. Джалар повесила рюкзак на сук, расстелила одеяло.
До снега еще есть время, она успеет сделать запасы. Только вот сколько придется здесь отсиживаться? В сумерках она спускалась на землю. На ощупь, по запаху, собирала грибы, нанизывала их на нитку – целый клубок сунула в спешке перед самым уходом, зачем – и сама не знала, а теперь вот пригодилось. Грибные нити развешивала высоко на сосне и снова спускалась. Лес обнимал ее сумеречной синевой, теплым прелым запахом. Потемневшие от снега и дождей корявые сосновые ветки казались старыми рогами, сброшенными оленем. У оленей заканчивался гон. По ночам они трубили и ревели, но Джалар боялась только близких холодов. Краснели на буграх ягоды брусники, сизовела последняя в этом круге черника, светлели на старых пнях семейства опят. Страшась голода, Джалар запасала все, что находила. Сушеные грибы и кедровые шишки надо было защищать от белок и бурундуков, и она научилась прогонять их резким, похожим на ястребиный, криком.