Джалар побежала неслышно по утреннему лесу без тропинки, наугад, доверившись чутью. Вдруг замерла, прищурилась. Темный след тянулся по хвое. Пах железом и будто пульсировал. Она скинула тяжелое одеяло, в которое куталась, когда уходила надолго, пошла быстрее. И тут же услышала жалобный стон. Джалар медленно двинулась ему навстречу. Кровавая полоса терялась в рыжих папоротниках, окружавших сосну, где Джалар жила до того, как перебралась в оленье логово. Она раздвинула кружевные папоротниковые перья и увидела Вийху.
Олениха лежала на боку в темной луже своей крови и прерывисто дышала. Джалар видела, что Вийху перерезали горло, и будто провалилась в тот подлый день, когда Анык притащил к ним в дом двух зарезанных олених. Так же забилось гулко сердце, встала на дыбы внутренняя река, застучало в висках. Джалар закричала на весь лес. Крик ее камнем прокатился над всем Краем, а когда вернулся обратно, она подумала: «Почему тот, кто прирезал, не забрал ее? Зачем убивать и бросать? Или она смогла убежать с такой раной? Нет, невозможно…» Тогда Джалар склонилась поближе и увидела на боку следы от дроби.
«Вийху – приманка. Они охотятся на меня».
Джалар закрыла глаза. Вспомнила, что она – подземная река, невидимая, неслышная, могучая. Вспомнила бабушкин бубен, вырытый из земли по ее велению. Вспомнила, как встала на дыбы и смыла поднявших ружья на ее отца Олонга. Джалар медленно подняла руки, и вслед за ними поднялись папоротники, скрыв от посторонних глаз и Джалар, и олениху, и сосну. «Вы убили ее, но вы ее не получите. Это моя олениха и моя земля». Вийху захрипела. Джалар достала нож, ударила сильно и метко, как учил ее отец.
Люди Дома Рыси всегда вырезают и съедают сердце своей добычи – и Джалар вырезала у Вийху сердце. Они запекают его на углях домашнего очага, освобождая от горечи Нави, – и Джалар развела костер, небольшой, но жаркий. Так охотник благодарит зверя за мясо, за шкуру, благодарит, что будет сыт и не замерзнет.
«Мне придется съесть не только сердце, но и печень и почки, чтобы отблагодарить тебя, Вийху. И даже этого будет мало». Она ела и слышала голоса, они кружили вокруг папоротниковой стены, но не могли ее преодолеть. Потом они притаились и стали ждать. Джалар вытерла руки о землю, помолилась и продолжила прощаться с Вийху.
Она сняла с нее шкуру, срезала мясо, закопала в жаркие угли… Кости оставила муравьям и мелким зверюшкам – пусть тоже поблагодарят олениху за то, что жила, за то, что умерла.
Джалар чувствовала себя так, будто и ей вырезали из живота кусок мяса. Но вместе с тем она знала: сила этой земли, этого леса, этих озер и рек, этих гор и всех людей, что жили здесь когда-то, и тех, кто живут сейчас, сила Края – это ее сила, сила, которая будет оберегать ее, свою лойманку. Настоящую лойманку, а не как Вира. Джалар взяла обод бабушкиного бубна и положила его на еще влажную оленью кожу, примерилась.
Джалар не понимала, сколько часов уже прошло, сменялся ли день ночью и наступило ли снова утро, время проходило сквозь нее, как вода. Она не вытирала слез, они текли медленной водой по щекам, не застилая глаз, и падали на натянутую на обод оленью кожу, глухо отдавались в нем и, высыхая, оставались там навсегда. Когда лойманский бубен был готов, она нарисовала на нем узоры, макая палец в вязкую, почти высохшую лужу Вийхиной крови. «Я сама себе лойманка», – сказала Джалар. Потом снова перебралась на дерево. Она не даст им себя ни убить, ни поймать.
Погребальный костер
Такун долго не могла решиться, но все-таки однажды показала Тэмулгэну книгу, что нашла в сундуке Тхоки. Он повертел ее в руках, потом надел очки, которые делали его лицо непривычно беззащитным, трогательным, перелистал и сказал:
– Не знаю, никогда ее не видел… Думаешь, она моего отца?
Такун через силу кивнула, хотя сама не знала. Книга пугала ее, завораживала и отталкивала. Теперь почти каждую ночь ей снилась та старуха с обгоревшим лицом. Старуха будто шла на ощупь через ее сны – сюда, в Край. Про эти сны Такун мужу ничего не говорила, не верил он снам, но про книгу не могла больше молчать.
– Навья эта книга. – И она рассказала, как в книге то появляется, то исчезает картинка с дочерью на макушке дерева.
Тэмулгэн усмехнулся:
– Устала ты. Расстроилась. Думаешь много всякого, вот и кажется тебе.
– Я ее Неске отдам, можно?
– Зачем это? – удивился Тэмулгэн и посмотрел так, будто знал что-то или догадывался.
Такун тут же заторопилась объяснить, оправдаться:
– Я Эркену сначала отдать хотела, ну вроде как на память о Тхоке, да и сказитель он, кому ж еще, как не ему, да и в семье останется, тоже хорошо, раз это книга твоего отца, а потом, как картинки эти появляться стали да сны со старухой сниться, испугалась я, Тэмулгэн… Вот и подумала, может, пусть ее Неске заберет, от нас подальше… – закончила она шепотом.