Но, знакомясь с внушительными планами и протоколами, я всё-таки не могла не думать о том письме… Его прислал в редакцию комсомолец Евгений Инзубов.
Недавно бюро горкома решало, дать ли ему рекомендацию в партию. И отказало ему в этой просьбе, объявив «политически незрелым человеком».
Женя Инзубов одиннадцать лет в комсомоле. Он всегда был активистом, избирался в члены горкома, работал внештатным инструктором. О его «политической зрелости» члены бюро судят, как выяснилось, на основании единственного случая: в мае прошлого года Женя выступил на пленуме горкома с критикой Юрия Никульшина.
Да, это выступление было резким. Инзубов говорил о недопустимой грубости Никульшина, о неоправданно частой смене кадров в горкоме. Он обвинял Никульшина в чёрствости, равнодушии к людям. Он приводил многие факты, называл фамилии.
Дважды специально созданные комиссии, в которые входили работники Крымского обкома комсомола, проверяли эти факты. Я знакомилась с материалами проверки. Выводы были осторожными: частая смена аппарата оправдывалась «повышенной требовательностью к работникам», некоторые фразы Никульшин говорил «не в той обстановке», некоторые примеры «не подтвердились». Однако основная мысль выступления, которую, собственно, и иллюстрировали приведенные факты, признавалась верной: да, Никульшин груб, высокомерен, он не терпит критики, не прислушивается к замечаниям. На это ему было указано при проверке.
Со дня того пленума прошло больше года. Никульшин остался первым секретарём. Общее мнение: он во многом изменился, стал внимательнее, сдержанней. Значит, критика пошла на пользу. Значит, именно такая встряска, такая резко сказанная правда нужна была Никульшину, чтобы он задумался.
Однако с первых слов Никульшин заявил мне: Инзубов — «клеветник и дёгтемаз», его выступление на пленуме — «вредная политическая ошибка». После пленума Инзубов был бесповоротно отстранён от всех дел организации, выведен из членов горкома.
Действительно его речь на пленуме была излишне запальчивой, и в этой запальчивости он кое-что «перегнул», использовал пару непроверенных фактов. Но самое его выступление и было призывом к такой проверке, объективной и беспристрастной.
И горячие аплодисменты зала, и результаты проверки, и сами объективные изменения, которые произошли за этот год, подтверждают: сказанное Инзубовым не было клеветой, оно было обоснованным, имело реальную почву. Как член горкома он хорошо знал настроение активистов, видел обстановку в горкоме. Всё это вызывало у него тревогу. Он не шептался по углам, не писал анонимок, а вышел на трибуну, избрав самый честный способ сказать своё мнение. Он полностью отвечал за свои слова, понимая серьёзность обвинений. Разве так действуют, в нашем понимании, кляузники?
Из разговоров с Никульшиным я поняла следующее: его возмутило не столько содержание выступления, сколько сам факт открытой критики его, первого секретаря. Он не мог простить, что против него выступил рядовой член горкома, скромный работник книготорга, от которого ждали запланированного второстепенного доклада о пользе книгораспространения. И выступил на городском пленуме, где собрался цвет актива! Вот в чём видел Никульшин основной вред и проявление этой самой «политической незрелости». Вот что дало ему основание обвинить Инзубова во всех грехах — и в действии исподтишка, и в подлости, и в корысти.
Какая-то недоговорённость сопутствовала моему стремлению разобраться в этой истории. «Да, у Никульшина есть недостатки, но…», «Да, мы знаем о его отрицательных чертах, но…» — примерно так отвечал на мои вопросы первый секретарь Крымского обкома комсомола Иван Ступицкий. Он согласился, что в рекомендации Инзубову отказали без оснований, хотя заметил, что «вообще этот Инзубов желчный человек…» Ступицкий заверил, что с рекомендацией они «исправят», и намекнул о нежелании касаться событий в Ялте.
— Надо, чтобы Никульшин работал, — с ударением произнёс он. — Понимаете?
В этом «понимаете» был гипнотизирующе непонятный оттенок. Но ведь редакция вовсе не ставила своей целью добиваться снятия Никульшина и не собиралась зачёркивать его заслуг. Так же, кстати, как не хотел этого и Инзубов. Интересно, что в ходе проверки члены комиссии больше всего интересовались «целями», которые он преследовал. Личные цели понять, очевидно, проще, чем беспокойство за общественное дело, искреннее желание вскрыть недостатки. До сих пор Никульшин недоумевает: «Не понимаю, что я ему сделал…»